Кибергерилья. Цифровое подполье против Пентагона - Тим Джордан
В этом высказывании видно, что ещё Маркс заметил склонность капитализма абстрагироваться от материальных условий и превращать все общественные отношения в постоянную революцию. Этот нематериальный аспект капитализма зародился во времена промышленной революции, а недавние технологические инновации лишь продолжают этот процесс. Новизна нынешней революции заключается в том, что информационные технологии стали неотъемлемой частью социальных тенденций. Капиталистические ценности проникли в социальную среду с беспрецедентной глубиной и навязчивостью, породив новые социальные проблемы — от угрозы национальным культурам (эффект «МакМира») до попыток установить коммерческие права на человеческую ДНК. Метафора Маркса о «растворении твёрдого в воздухе» воплощается сегодня в нематериальных формах товара, рождаемых союзом технологий и рынка.
Ключевой элемент этих новых социально-экономических порядков можно по-прежнему описать в марксистских терминах. Маркс показал, что капитализм смещает внимание общества с потребительной стоимости на меновую. Ценность вещи определяется не её практической пользой, а абстрактной рыночной стоимостью. В современном мире информационный товар возводит эту нематериальность на новую ступень: если раньше процесс абстрагирования воплощался в физических объектах, то теперь ценность всё чаще становится чисто цифровой. Это контраст между традиционным материальным капитализмом и его кибервариантом — ярко выраженный, например, в размышлениях программистки Эллен Уллман о наследованной ею недвижимости: она мечтает превратить кирпичи и раствор в «чистый поток битов» — деньги, лишённые материальности и «очищенные» от человеческих связей.
Её размышления отражают многоуровневое преобразование, характерное для «вирусного времени»: это не только экономическое стремление к прибыли, но и выражение культурной тревоги — страха перед потерей веса, реальности, смыслов. Когда она говорит о «чистоте» цифровых денег, это поднимает вопрос этики — какой должна быть жизнь в мире, где всё становится нематериальным.
Способность капитализма действовать одновременно на материальном и нематериальном уровнях хорошо задокументирована. Современные исследования описывают это через понятия мобильности, сетей, потоков. Бизнес-гуру нередко переосмысляют марксовский анализ разрушительной силы капитализма, превращая его из критики в апологию технологического прогресса. В их книгах — «Пустое пальто», «Безвесомый мир», «Жизнь на тонком воздухе», «Быть цифровым» — выражен восторженный техноутопизм, который делает марксов язык почти бледным. Критики называют такие тексты «безумным оптимизмом» и «корпоративным порнографическим восторгом».
Предначертание вирусных обществ
«Теперь капитал обретает крылья».
«Сколько веков непреодолимая география мешала человеку вести дела? Теперь новая американская нация разорвала эти оковы и объединила свои силы в единую корпорацию, способную производить блага без границ».
Термин «предначертание судьбы» впервые ввёл Джон О'Салливан, утверждая, что Соединённые Штаты предназначены «распространиться по континенту, данным Провидением для свободного развития растущих миллионов». Сегодня этот термин применим к глобальному господству американской корпоративной модели.
Показательный эпизод произошёл на встрече экономических политиков крупнейших индустриальных стран в Денвере в июне 1997 года. Президент Клинтон и заместитель министра финансов Ларри Саммерс использовали мероприятие, чтобы провозгласить миру «чудо нового американского пути». Они раздавали участникам ковбойские сапоги и сопровождали это потоками самовосхваления, перемежающимися язвительными уколами в адрес «жёсткости французских и европейских рынков». Наденьте сапоги — и долой Францию!
Этот фрагмент наглядно показывает, как концепция «Дикого Запада» используется как образ, отражающий американское отношение к глобализации и презрительное отношение к тем, кто считает важным защищать культурные ресурсы от чрезмерностей модели свободной торговли. Мотив Дикого Запада и заложенная в нём идея «девственной территории, которую предстоит завоевать» воплощают представление о том, что социальное и культурное пространство (как и упомянутое ранее у Уллман понятие стерильного, абстрактного пространства) должно подчиняться требованиям обезличенного, абстрактного капитализма.
Этот процесс можно сравнить с биологическим распространением вируса, и лучше всего он выражается в форме франшизы. Здесь уместно сопоставить художественные и документальные описания этого явления. В антиутопическом киберпанк-романе Snow Crash коммерческий рост изображён как сила, распространяющаяся по вирусному принципу: «Франшиза и вирус действуют по одному и тому же принципу: то, что процветает в одном месте, будет процветать и в другом. Нужно лишь найти достаточно “заразный” бизнес-план, записать его — словно ДНК — и “посадить” на оживлённой трассе. Тогда рост будет продолжаться, пока не упрётся в границы владений».
Даже с учётом художественного преувеличения, это описание близко к анализу Наоми Кляйн, которая говорит о «кластерной» стратегии Starbucks — компании, открывающей целые группы кафе на ограниченной территории, «распространяясь, как вши в детском саду».
Дарвинистская антиутопия, описанная в Snow Crash, находит отражение в реальных взглядах корпоративных гигантов, например Рэя Крока, основателя McDonald's, который однажды сказал о конкурентах: «Если бы они тонули, я бы вставил им шланг в рот». Хотя это высказывание может показаться крайним проявлением деловой агрессии, оно подчёркивает врождённую черствость рынка по отношению к локальному контексту. Так, директор музея Холокоста в Дахау возмущался тем, что McDonald's распространял на парковке рекламные листовки с приветствием: «Добро пожаловать в Дахау — и добро пожаловать в McDonald's».
Ключевой элемент современного капитализма — это приверженность однородности. Как метко сформулировал Теодор Левитт, глобальная корпорация действует «так, словно весь мир — единый рынок, продавая одно и то же одинаковым образом везде; древние различия во вкусах и деловых традициях исчезают». Протесты против глобализации часто направлены именно против этой гомогенизации и против того, как она выходит за пределы брендов и охватывает городское пространство, превращая его в «пространство любого вида», как выразился Делёз.
Заметное различие между хакерами и хактивистами, которое обсуждается в этой книге, заключается в их отношении к этому процессу абстрагирования. Хакеры увлечены самим погружением в абстрактную среду компьютерного кода, тогда как хактивисты связывают нематериальность цифрового мира с социальными и политическими смыслами, даже если их действия происходят в киберпространстве или посвящены ему.
Новые информационные технологии и основанный на них экономический подъём (а затем и спад) строятся на обезличенных пространствах и потоках, что делает их идеальными проводниками для абстрагирующих тенденций капитализма. Компьютерный код создаёт универсальные модели реальности, превращая конкретные места в «любые места». Эллен Уллман сравнивает это с субурбанизацией: «И компьютерные системы, и пригороды превращают реальные, уникальные места в некое “везде”». Отсутствие укоренённости и материальности в современном бизнесе заставляет её с горечью замечать: «Постмодернистская компания — как персональный компьютер: пластиковая оболочка. Люди приходят и уходят, их можно подключить и отключить».
Этот раздел описывает усиление в капитализме его стремления отрываться от конкретных, локальных сообществ в пользу абстрактных пространств. Кляйн называет это «гонкой к невесомости». В следующей части книги будет