Сахалин, 1962 - С. Тарасевич
«Под моими ногами жили люди, жизнь которых меня интересовала мучительно.
И при каждой попытке проникнуть в нее я встречал организованное противодействие.
И тем не менее сумел узнать многое».
Наконец, пароход прибыл во Владивосток. Но и там никто не захотел дать Дорошевичу разрешение побывать на Сахалине. Он рассказывал, между прочим, о том, насколько памятным оказалось для местной администрации сахалинское путешествие Чехова:
— Тут, батюшка, Чехова пустили — так потом каялись! Пошли из Петербурга запросы… Как у вас? Что? Почему? Отчего такие порядки? Потом себя кляли, кляли, что показали!
В поисках выхода из создавшегося положения Дорошевич готов был даже решиться на крайне рискованный шаг. Он хотел было притвориться «бродягой, не помнящим родства». Бродяг в то время ссылали на Сахалин. Дорошевич хотел таким путем пробраться на остров, увидеть его, так сказать, «изнутри», а потом объявить свое настоящее имя.
«По наведении справок, — писал Дорошевич, — меня немедленно «возвратят в первобытное состояние», и я выйду, великолепнейшим образом зная Сахалин.
Вся эта авантюра могла взять месяцев шесть — восемь.
Я уже привык к мысли о ней, решился, и никаких других надежд у меня уже в то время не было.
Повторяю, вся жизнь, все интересы для меня слились в один: Сахалин! Сахалин заслонил для меня всю жизнь. Вне Сахалина для меня ничего не существовало. Я ложился, вставал, говорил, ел, думая только об одном — о Сахалине.
Это было что-то вроде помешательства».
Однако этот вариант не был осуществлен, и Дорошевич без всякого разрешения ла пароходе отправился в Корсаков, где, по его собственным словам, разыграл роль Хлестакова:
«Я подошел к смотрителю тюрьмы и прямо спросил:
— Когда я смогу осмотреть вверенную вам тюрьму?
Должно быть, тон был хорош, потому что смотритель даже приподнялся с места:
— Когда вам будет угодно!
— Великолепно. Значит, завтра утром я являюсь к вам…»
Осмотрев таким образом тюрьму в Корсакове, Дорошевич отправился в Александровск, где, однако, его приняли более сурово — даже не разрешили высадиться на берег.
Но тут, к счастью, пришла телеграмма от генерал-губернатора, разрешающая Дорошевичу пребывание на острове. Препятствия были устранены.
В заключение Дорошевич пишет:
«Вот сильно затянувшееся, — прошу прощения, — предисловие к моей книге «Сахалин». Я считал нужным написать его, — чтобы рассказать публике о том, как нашему брату, журналисту, лишенному всяких прав, приходится доискиваться истины.
…Заканчивая предисловие, я считаю долгом выразить глубокую признательность всем, кто «противодействовал» мне попасть на Сахалин. Только благодаря этому, я избег величайшего несчастья — смотреть чужими глазами.
Мне не показывали, — я видел. Не показывали то, что угодно. А я видел сам, что нужно было видеть.
И только благодаря этому, я мог написать книгу, в которой тысячи недостатков и, всего одно достоинство:
— Правда.
Это я могу сказать спокойно».
КНИГА О КАТОРГЕ
Первые очерки о путешествии к берегам Сахалина Дорошевич посылал в «Одесский листок» еще с борта парохода. Затем на страницах этой газеты появились очерки, написанные Дорошевичем на самом острове.
Печатание очерков продолжалось несколько лет и из «Одесского листка» перешло в «Россию». Наконец, в 1903 г. Дорошевич собрал все, опубликованное им к тому времени о каторжном острове, и, почти ничего не изменяя и не перерабатывая, издал объемистый том «Сахалин» (с множеством иллюстраций).
Книга Дорошевича не есть цельное последовательное повествование; композиционно она нестройна, в ней много повторений. Это ряд больших или меньших по размеру сцен, очерков, отдельных зарисовок, картинок. Но немало страниц в книге «Сахалин» написаны живо, эмоционально и ясно передают возмущение автора, граничащее даже с некоторой растерянностью, ибо действительность превзошла самые мрачные предположения Дорошевича.
Не скрывая гнева, пишет автор в очерке «Кто управляет каторгой» о тех, кто призван был содействовать «перевоспитанию преступных общественных элементов». В этой роли подвизались различные неучи, невежественные и злобные люди, не отличающиеся по существу от тех, кто был вверен их попечению. В минуту откровенности один сахалинский чиновник сказал Дорошевичу:
— Всем нам одна цена: хорошо еще, что попали сюда в качестве только служащих.
Дорошевич мало уделял внимания вопросам экономики острова, но очень характерен его очерк «Северный Орфей», где речь идет о хищническом отношении сахалинской администрации к замечательным рыбным богатствам острова. Во главе рыбных промыслов был поставлен человек, заведомо не знающий дела.
«По его собственному, искреннему, чистосердечному и делающему ему честь сознанию он о селедке имеет ровно столько же понятия, сколько всякий, кому случалось видеть эту рыбу, приготовленной с уксусом, маслицем, горчичкой, свеклой, луком и картофелем».
Выводы, к которым приходит Дорошевич, во многом справедливы:
«Нет спора, край многим и многим богатый, но он требует людей знания, людей дела, а не кулаков-эксплуататоров, не свадебных скрипачей, готовых схватиться за что угодно, не людей без определенных занятий».
Надо сказать, что отдельные, порой даже частные замечания Дорошевича иногда сливаются в цельную картину безудержного грабежа, насилия, неправосудия, унижения человека.
Автор сам был свидетелем того, как работы, начавшиеся в 5 часов утра, оканчивались в 11 часов вечера. Дело объяснялось очень просто: капитан парохода «попросил» тюремного смотрителя прислать каторжных для разгрузки —
«и каторжные работали сколько влезет и даже сколько не влезет… Заставляли их работать тогда, в такой день, когда даже крепостные в былое время освобождались от работы».
«Изменить на Сахалине установленный самим законом порядок ровно ничего не значит любому капитану, находящемуся в хороших отношениях с смотрителем.
— Надо поехать к смотрителю, — говорит агент какой-нибудь торговой фирмы, — сказать, чтоб людей прислал. А то пароход наш зафрахтованный пришел. Что ж ему так-то стоять!
— Да ведь сегодня, по закону, такой праздник, когда каторжные освобождены от работы!
— Ничего не значит.
— Да ведь по закону!
— Пустяки.
Если вы к этому прибавите дурную, вовсе не питательную пищу, одежду и обувь, решительно не греющие при мало-мальском холоде, — вы, быть может, поймете и причины того, что терпение этих «испытуемых» людей подчас лопается, и причины их безумных побегов, и причину того озлобления, которым дышит каторга».
О том, с каким пренебрежением относились на каторге к законности, можно судить по такому анекдотическому случаю, о котором сообщает Дорошевич: жена какого-то чиновника