Моя жизнь и мои путешествия. Том 1 - Ной Мышковский

братьев и сестёр Баркан, Вольф Гольдштейн (позднее редактор нашего журнала «Дос фолк» («Народ») в Нью-Йорке, а затем редактор «Kenneder Adler» в Монреале), Мотл Дольник, ныне известный доктор Дольник в Чикаго, Хаим Ципорин, Натан Бернштейн, Бекки Мейз, жена Дж. Л. Коуэна со своими сёстрами и другие. Все они произвели на меня прекрасное впечатление. Я сразу заметил, что фаворитом группы был Мотл Дольник, тёплый, весёлый и умный друг, который очень интересовался нашей программой и мероприятиями, а наши вновь прибывшие из Парижа друзья нашли в его доме самое тёплое гостеприимство и даже помощь. Они рассказали мне, что Израэл Зангвилл относится к группе почти как её участник, а к участникам — как к настоящим друзьям, с большой любовью, энтузиазмом и искренностью. Они нетерпеливо рассказали мне о докторе Нахмане Сыркине[179], который недавно был в Лондоне и прочитал там несколько лекций, и своими лекциями очень вдохновил наших коллег и повысил нашу репутацию. Все участники, кроме пятерых Барканов, недавно приехали в качестве эмигрантов из России и Польши и ждали денег и корабельных билетов из Америки, чтобы оставить за собой ужасный лондонский вокзал и добраться до Америки.

Они рассказали мне о трудностях нашей партийной работы. Рабочих захватили анархисты, у которых есть такие интеллигенты, как Кропоткин[180], Черкезов[181], Рокер[182], их штаб — знаменитый «Народный дом», они издают два журнала — «Друг рабочего» и «Жерминаль», и они наводнили еврейские улицы брошюрами и буклетами. Российские социал-демократы с Тепловым, Аладьиным[183] и доктором Беком имеют свой еврейский журнал. Цеирей-сионисты[184] и фракционеры с горячими и ропщущими головами имеют своё издание «Мерб» («Запад»). У нас ничего нет, и у нас даже нет места. Из литературы у нас почти ничего нет, но мы пользуемся время от времени случайными брошюрами или публикациями, такими как «Свобода» и «Толпа» доктора Сыркина, изданными в Берлине за год до этого, русским «Возрождением» и переводом его на идиш, «Еврейской свободой». Также впервые была опубликована брошюра доктора Золотарёва[185] «Серьёзные вопросы». Хотя мы не были марксистами, мы широко пользовались этими публикациями, не в последнюю очередь ввиду того, что никто из них не был марксистом.

Товарищи жаловались, что они не могут заработать денег, чтобы опубликовать даже одну прокламацию, но твёрдая вера в истинность наших идеалов дала нам смелость агитировать за наши идеи повсюду. А наши товарищи участвовали в различных дебатах после лекций анархистов, социал-демократов, эсеров и видных сионистов. И действительно, на таком мероприятии мы впервые решили организовать массовый митинг, созванный нашей группой, и самая важная наша демонстрация прошла в анархистском «Народном доме».

Лекторами была выбрана наша группа: Дольник, Натан Бернштейн и я.

Лучшим оратором среди нас был Дольник, я был очень слабым оратором, Бернштейн тоже. Когда мы приехали на встречу, то обнаружили, что зал уже полон, даже стоять негде. Первым выступил Дольник с основными объяснениями и интерпретациями, Бернштейн рассказал о нашей тактике, а я взялся на себя задачу показать (просто смех, угадайте что. Вспомните, это было в Лондоне 44 года назад), что мы, евреи — отдельный народ, что можно быть хорошим евреем и хорошим социалистом. Что нам, еврейским рабочим, предстоит решить множество проблем на пути к полному освобождению еврейского рабочего класса, как в национальном, так и в социальном плане, что идиш — это такой же язык, как и все другие языки, и что нас ждёт великое будущее с развитием классовой борьбы и освободительного движения. И что у нас богатая культура. Я выступил против языковой ассимиляции в местах проживания и против иврита как языка нашей будущей нации, к чему призывали сионисты.

После наших выступлений подошли оппоненты, представители различных партий и еврейских союзов. Ну, они нас и крыли, ну, они нас и отделали. И когда я услышал их глупые, ассимиляционистские речи, я подумал: «Горе нам, что у нас есть такие представители». Возможно ли вообразить, чтобы здесь, в Лондоне, представители английского рабочего класса смеялись над английской культурой, над английским народом, изображали народ неживым, умирающим и решали английский вопрос, говоря, что они, англичане, должны стать людьми, а не дикарями, не «не по годам развитыми животными». Здесь особенно выделились анархисты, для которых у евреев вообще нет культуры.

— Что такое еврейская культура? — спрашивали они, — что мы создали в культурном плане? Ермолка[186], кугель[187] и заплесневелые книги, прославляющие тьму? Еврейская экономика, как ясно после небольшого размышления, такая же, как и у «не евреев», и территориальное решение еврейского вопроса невозможно и нежелательно. Более того, сионизм — мелкобуржуазное движение, оно притупляет сознание рабочих и отвечает интересам класса капиталистов. И что мы за народ? Нация мелких торговцев, нация исследователей?

— Чужие люди, — думал я, — не имеют никакой связи со своим народом, совершенно отделены от нас.

А еврейские рабочие, эмигранты, члены их партий аплодируют им, призывая к солидарности с анархистскими и социалистическими ораторами. Они действительно привлекли моё внимание и причинили мне много горя. Я не мог себе представить, что они опустятся так низко. Их безответственные речи, высмеивающие все, что нам, евреям, так дорого и свято, меня просто поразили. Они, знающие еврейскую историю, борьбу евреев и римлян, унижают всё еврейское и смеются надо всем, что у нас есть, и в своей заключительной речи я выразил всё это. Я был так взволнован нашей лондонской рабочей «интеллигенцией», что просто прокричал свою речь. Им прекрасно ответил наш Мотл Дольник, а мой друг Натан Бернштейн ответил достойно. В конце концов нам предложили продолжить дебаты в следующую субботу. Мы согласились.

А в следующую субботу повторилось то же самое: наши оппоненты, представители еврейских рабочих, отрицали свою национальную независимость, пятнали собственную культуру, боролись против национального освобождения своего народа, смеялись над еврейским языком. Отказавшись от идиша, они публично и с лёгким сердцем заявили, что он скоро уйдёт. Мне было просто больно их слышать. Почти два раза я сходил со сцены, но тут же на месте находил и небольшое удовлетворение. Ко мне подошёл еврейский художник из Одессы, пожал мне руку и выразил солидарность со мной, затем подошёл ещё один, очень молодой человек, высокий и худой, который больше говорил руками и пальцами, чем ртом, и сказал: «Эти вопросы для меня новы. Нам нужно подумать об этом. Да, идиш — наш язык, и, как и на любом другом языке, на нем можно многому научиться». Первого имени не помню, вторым был поэт, на тот