Моя жизнь и мои путешествия. Том 1 - Ной Мышковский
Кормили нас плохо, почти как в русской казарме. Бедные евреи отказывались есть, брали только селёдку, хлеб, чай и иногда яйца.
Мы вышли из Везера и уже плывём через Северное море. Волны поднимаются выше и врезаются в наш корабль. Мы чувствуем запах моря, от которого многих из нас тошнит, и появляются первые жертвы морской болезни. Панорама тоже совершенно другая: мы не видим земли, только вода под нами и небо над нами. И чем дальше мы заходим в море, тем больше пассажиров заболевает. Общество распадается, люди стонут, большинство лежит на кроватях и даже не ест. Но я чувствую себя хорошо, имею хороший аппетит и не пропускаю ни одного приёма пищи.
Большую часть времени я нахожусь на палубе, мне нравится видеть, как наш корабль плывёт по воде, нравится смотреть на море, мне нравятся большие рыбы, которых мы встречаем по пути. И когда я смотрю назад, мне нравится видеть, как корабль уходит с белой дорожки, мне нравится видеть след в волнах. Для меня всё просто и интересно. А двигатели в брюхе корабля такие большие, такие отвратительные и работают с такой силой и инерцией, что я едва могу оторвать от них взгляд. А там, на самом верху, сидит капитан и отдаёт приказы. А матросы мне кажутся чудесными людьми. Третий день путешествия был наихудшим. Небывалый шторм. Волны были настолько высокими, что заливали палубу. Корабль поднимается и опускается, и плывёт, как кроха в бушующем море, и закрадывается страх — вдруг корабль не сможет выдержать бой с бушующими волнами. А корабль кренится в разные стороны и проваливается так глубоко, что тебе кажется, что корабль тонет. Корабль свистит, стонет, но движется из последних сил.
Я единственный пассажир на верхней палубе. Здесь никого нет, кроме меня. Матросы больше не проходят мимо в плащах и не карабкаются по плетёным лестницам.
Я хочу вернуться, но это очень сложно Верхняя палуба затоплена, и дикий шторм гонит воду с невероятной скоростью. Я держусь за поручни и иду осторожно и очень медленно, и каждую секунду волны обливают меня сверху донизу. Слава Богу, я добрался до своей двери внизу. Я вхожу в свою каюту. Все лежат на койках и крепко держат полотенца, их нельзя выбрасывать. Большинство из них больны и не могут ходить. Люди стонут, люди плачут, люди зовут Бога, мать-отца… Я становлюсь братом милосердия. Даю больным сильно пахнущие капли из бутылочки, а другим воду прополоскать рот. «Почему, — думаю я, — я чувствую себя хорошо, нормально?»
Чем дальше, тем сильнее становится морской шторм. Тарелки, стаканы, кастрюли, чайники падают и тут же разбиваются. Сумки, мешки с вещами, шляпы, шапки, корсеты, одежда перекатываются с одного борта корабля на другой. Пассажиры кричат, плачут, евреи поют псалмы, христиане останавливаются и читают молитвы…
И мне стало стыдно, что я не болен и что больные люди считают меня каким-то необыкновенным человеком…
Я проснулся посреди ночи. Стало спокойнее. Корабль больше не швыряет во все стороны. Я чувствую, что погода становится намного лучше. Тем не менее я часто слышу стук оставшихся на ветру вещей по стенам. Все крепко спят. Раздаются свист и похрапывание. Я иду к тем, кому вчера было хуже всего, рассматриваю их — они спят. Довольно тихо. Очевидно, они не страдают от морской болезни, пока спят. С облегчением я бросился обратно на койку и тут же уснул. А когда я проснулся на следующее утро, море уже совсем успокоилось. Я заметил, как ночные пациенты улыбались, другие смеялись и радовались различным ночным курьёзам. Все чувствовали себя комфортно и подходили друг к другу, подбадривая друг друга хорошим настроением и полезными советами. Почти все пошли в столовую. Очень небольшая часть осталась внизу. Поев, почти все пошли на верхнюю палубу. Шторм прошёл, небо прояснилось, засияло солнце, и наш корабль замедлил ход. Мы приближались к крупнейшему городу Европы — Лондону.
Стоим на палубе и всматриваемся вдаль, возможно, нам удастся увидеть берег Англии. Но всё, что можно увидеть, это море и небо. По крайней мере, матросы сказали нам, что мы сегодня прибудем в Лондон. Несколько раз мы даже слышали крики пассажиров: «Лондон, Лондон!», но они были преждевременными. Все это поняли. Мы пообедали на корабле, затем провели там ещё три часа и около четырёх часов впервые увидели землю — английскую землю.
Мы начали приближаться к английскому побережью, и прошёл ещё добрый час, прежде чем мы оказались на материке. Мы сошли в Лондоне. Прошло совсем немного времени, пока все документы и багаж были проверены и нам разрешили въехать в город.
Лондон
У корабля нас встретили сотрудники Еврейского комитета помощи, который занимался помощью эмигрантам. Нас разделили на группы в зависимости от материального положения приезжих. Тех, у кого здесь были родственники, передавали родственникам, тех, у кого не было денег, отправляли в «приют», который обеспечивал их едой и предлагал койку для ночлега у еврейского жителя Лондона, который был рад получить несколько фунтов за ночь за то, что отдал свою постель незнакомцу. И почти каждую ночь «незнакомца» отправляли спать в другой дом. Других, тех кто мог позволить себе комнату, отправляли в места, в которых, как они знали, были дешёвые комнаты, а ещё более богатых отправляли в пансионат, который представлял собой сочетание отеля, ресторана, паба, кофейни, игорного зала и чего-то ещё хуже…
Меня отвезли в такой пансионат. Но я не мог находиться там больше двух дней. Мне было стыдно жить одному в таком позорном месте. Я нашёл себе комнату в очень хорошей семье, где и оставался всё время, пока был в Лондоне. Это было у родителей известного американского врача и журналиста Бенджамина Дубовского. Здорово то, что в Лондоне было заведено, что утром в номер всем дают завтрак, состоящий из кофе и булочек с маслом. А были времена, когда весь мой ежедневный рацион состоял из закуски, которую я получал от своей квартирной хозяйки.
Лондон произвёл на меня ужасное впечатление.