Кибергерилья. Цифровое подполье против Пентагона - Тим Джордан

Образ Дикого Запада широко используется в дискуссиях о киберкультурах. Он также способствует проекции хакерами «мачо»-личностей. В приведённой цитате Барлоу говорит о работе себя и Митча Капора при создании одной из первых организаций, занимающихся исключительно свободой в киберпространстве. Название этой организации говорит само за себя: Electronic Frontier Foundation — Фонд Электронного Фронтира. Слово «фронтир», а не «электронная свобода», подчёркивает дух авантюризма. Барлоу отмечает, что многие в киберпространстве «фактические аборигены» — одиночки и независимы, иногда до социопатии. Это идеальная почва для новых идей о свободе и для маргиналов.

Лаура Миллер подчеркивает, что метафора фронтира имеет явно мужской и сексуальный аспект, который важен для понимания гендерной основы киберпространства:

— Классический вестерн повествует о социальных отношениях. Фронтир — это беззаконие мужчин, среда, где физическая сила, храбрость и личная харизма заменяют институциональную власть, а насилие — принятый способ разрешения конфликтов. Вестерн перекликается с романтикой индивидуалистической маскулинности в Америке; неудивительно, что преимущественно мужские основатели сетевой культуры нашли это привлекательным. Когда цивилизация приходит на фронтир, она приходит в юбках и коротких штанах.

Дикий Запад является основополагающим мифом киберпространства. Метафора оказала идеологическое влияние на восприятие этого нематериального пространства, позволяя людям мысленно осваивать и использовать его, несмотря на отсутствие привычных физических ориентиров. Концепция «фронтира» делает киберпространство открытым для «колонизации». Метафорическое наложение фронтира, ковбоев и, менее заметно, колонизации, закрепляет определённые мужские и эксплуататорские социальные отношения в раннем понимании природы киберпространства.

Выражение «юбки и короткие штаны» у Миллер передаёт пренебрежительное отношение самопровозглашённых мужских пионеров к тем, кто пытается регулировать их территорию. Несмотря на риторическую независимость, следует помнить, что даже первоначально контркультурные черты хакерства были поглощены более коммерчески ориентированной моделью программирования. Наиболее яркое выражение мужской антирегуляторной позиции в вычислительной сфере можно охарактеризовать как технолибертарианство.

Технолибертарианство

Наиболее агрессивная форма философского технолибертарианства — это своего рода пугающий, психологически хрупкий, предполитический аутизм. Он отражает отсутствие человеческой связи и дискомфорт с тем, что многие считают сутью человечности. Это неспособность согласовать требования индивидуальности с требованиями участия в обществе, что совпадает с предпочтением быть единственным командиром своего компьютера вместо любой другой экономически значимой деятельности. Компьютеры гораздо более управляемы, поддаются правилам, контролю и исправлению, чем любой человек.

Технолибертарианство относится к тем, кто тесно связан с компьютерной индустрией, придерживается либертарианских и свободно-рыночных принципов и связывает их с продвижением электронной экономики. Их взгляды отражают предпочтение общества максимально свободного от регулирования, социальных связей и обязательств, вытекающих из отношений в реальном мире. Хакер Джон Гилмор объясняет это так: интернет более либертарианский, потому что в нём меньше ограничений, меньше бюрократии, меньше препятствий для свободного обмена идеями.

Технолибертарианцы используют такие идеи, чтобы вывести их до логического и экстремального завершения хакерских убеждений. Их взгляды показывают не столько мнение хакеров, сколько кристаллизацию самых маскулинизированных тенденций в хакерстве.

Это также наглядно демонстрирует склонность к «жёсткому мастерству» и указывает на менталитет, идеально подходящий для тесного взаимодействия с абстрактными системами информационного капитализма. Социальная неловкость, присущая образу хакеров-гиков, превращается в политическую философию, не уделяющую внимания коммуникативным и общественным ценностям. Для компенсации такой отчуждённости технолибертарианство продвигает предпочтение предсказуемости и абстрактной чистоты программирования, игнорируя эмоции и альтруизм.

В форме «цифрового дарвинизма» технолибертарианство объединяет бинарные коды киберпространства с представлением о человеческой природе как о контрактной и рационально экономической, игнорируя более широкие социальные связи, делающие жизнь в группе выносимой.

Риторическое преувеличение в языке пионеров и технолибертарианцев маскирует нежелание сталкиваться с реальными неопределённостями, одновременно создавая иллюзию мужественности для защитной гик-культуры. Уверенность в «программируемости» реального мира распространяется даже на личные отношения. Например, субкультура «Нервертс» сочетает необычные сексуальные предпочтения с верой в то, что принципы программирования могут применяться к интимным отношениям. Она заменяет неясные сигналы и флирт структурированными, предсказуемыми формами взаимодействия. С точки зрения технолибертарианства, монофилия рассматривается как эмоциональный терроризм; ролевые игры и согласованный SM создают более предсказуемую и упорядоченную эмоциональную среду.

Применение информационного подхода к интимным отношениям

Применение информационного подхода даже к интимным отношениям отражено в словах Робин Робертс, основательницы клуба SM Backdrop: «Сложные переговоры ухаживания в SM подобны сетевым протоколам и процессу handshaking». То, что Робертс также проводит занятия по чтению языка тела для программистов в Силиконовой долине, позволяет Бурсоку сделать едкий комментарий: «Использовать мозг, чтобы создавать и разыгрывать фантазию, сводя самое загадочное и противоречивое человеческое занятие — секс и влечение — к кодам, — это великолепный пример того, как из чрезмерно интеллектуализированных лимонов делают лимонад». Эти и предыдущие примеры чрезмерной идентификации с кодом показывают постоянные барьеры, существующие на протяжении первых пяти поколений хакеров. Вовлечённость в хаос и случайность отодвигается в пользу абстрактных, более предсказуемых систем. Пройдя через крайности технолибертарианства, мы можем завершить этот аргумент, обратив внимание на непейоративное понятие хакера как паразита, чтобы ясно показать фундаментальные различия между хакерством и хактивизмом.

Хакер как паразит

Паразитизм — это эксцентрическая форма деятельности, выходящая за пределы традиционной логики «или/или» или так называемого «закона непротиворечия». Паразит занимает структурно уникальное положение, которое не является ни полностью внутренним, ни полностью внешним. Он — внешнее внутри внутреннего и внутреннее снаружи самого себя.

Гункель опирается на Деррида, рассматривая хакерство как по сути «паразитическую деятельность»: это деятельность, которая всегда требует системы-хозяина, на которой и в которой она функционирует. Термин используется не для оценки, а для подхода к сложным симбиотическим отношениям хакеров с системой, предоставляющей им многочисленные мелкие системы. Анализ Гункеля создаёт важный контекст для обсуждения снижения потенциально радикальных политических качеств первоначальной хакерской этики, наблюдаемого с появлением крэкеров и микросерфов.

Хакерство, например, зависит от здоровья системы-хозяина для создания условий своей деятельности: как паразит, хакер черпает всю силу, стратегии и инструменты из протоколов и процедур системы, на которой он работает. Хакерство строго говоря не вводит ничего нового в систему, а использует всё, что предоставляет хозяин. Здесь возникает небольшое напряжение: несмотря на зависимость хакерства от структуры и процессов системы, Гункель утверждает, что хакерство намеренно превышает восстановительные жесты, которые могли бы использовать его деятельность для поддержки и развития системы-хозяина. «Истинное» хакерство находится в системе, но не принадлежит ей, оставаясь зависимым, но не подвластным этой системе. Такой анализ соответствует нашему предыдущему утверждению о том, как первоначальная этика хакеров была предана последующими поколениями. «Чистая» форма хакерства, способная сохранять тонкий баланс между зависимостью и