Моя жизнь и мои путешествия. Том 1 - Ной Мышковский
Я некоторое время сидел в поезде один. Я боялся уйти со своего места, чтобы его не занял кто-то другой. Я постоянно охранял свой багаж, чтобы его никто не украл. Каждую секунду я постукивал по карману, где находился мой капитал, чтобы убедиться, что всё в порядке. А поезд бежит и бежит. Мне уже надоело рассматривать телеграфные столбы, будки железнодорожных смотрителей, станции и даже сельскую местность, которая была слишком велика, чтобы я мог её рассмотреть. Везде та же равнина, та же песчаная почва и та же нищета. Старые глиняные или деревянные избы бедных крестьян, старые почти развалившиеся амбары, бесплодные поля, бедные лошади и животные, пасущиеся на почти сухих пастбищах. Густые леса и редколесья уже не отгоняли тот ужас, который навевала на меня панорама нашей местности. На больших станциях можно увидеть много евреев. Они разговаривают, кричат, что-то несут, прощаются, и возникает переполох. Я обращаю внимание на своих попутчиков, они почти все евреи, которые хорошо говорят на идише, и я начинаю чувствовать себя немного как дома. Люди беспрестанно спрашивает меня, кто я, куда иду, чем занимаюсь.
Мы приближаемся к Бресту. Здесь мне придётся пересесть на другой поезд, который доставит меня в Варшаву. Я опасаюсь, что расписание изменилось, и я уеду, черт знает куда. Люди в поезде сейчас очень заняты приведением своих вещей в порядок. Все собирают и завязывают свои сумки, и вот мы подъезжаем к Бресту. «Станция Брест-Литовск» — кричат во весь голос кондукторы. Многие гои стоят с тележками со значками наверху и номерами спереди. Слово «носильщик» начертано на пластинах русским шрифтом. Пассажиры отдают им свои тяжёлые чемоданы, и они увозят их. Я вышел со своим коробом и меня тут же окружила толпа. Множество жандармов, полиции, солдат образовали море людей. Это неописуемый беспорядок. Я совершенно растерялся. Когда на меня смотрит жандарм или полицейский, мне становится страшно. Я боюсь, что меня арестуют, хотя у меня есть деньги в нагрудном кармане, и я не чувствую себя ни в чем виноватым.
Я захожу на станцию в зал третьего класса, смотрю на его размеры и высоту и поражаюсь. Здание не только больше нашей сгоревшей синагоги, но и не короче половины улицы в Мире. Я не только никогда не видел такого большого дома, но даже в своём воображении мне никогда не представлялся такой большой зал. И что меня ещё больше поражает, так это то, что весь зал битком набит, бедняки лежат на полу со своими сумками и одеялами под головами. Есть также много бедных евреев, женщин и детей, сидящих со своими сумками. Часть огромной массы находится в движении, одни бегут туда, другие сюда. И какие странные люди здесь есть. Они выглядят такими непохожими на других, они так шикарно одеты. Очень часто раздаётся звонок и чей-то голос сообщает, куда сейчас уходит поезд или откуда он прибывает. Я набираюсь смелости, иду к кондуктору и спрашиваю его, когда отправляется мой поезд до Варшавы. Он говорит мне, что мне нужно подождать ещё сорок минут.
Что мне могут сделать, подумал я, если я зайду во второй класс или даже в первый? Решившись, беру свой короб и иду во второй класс. Зал здесь немного меньше. Но здесь всё совсем другое. Зал прибранный, чистый и красивый. Никто не лежит на полу, люди сидят в мягких креслах вокруг столов, покрытых белыми скатертями. Публика богато одета. Люди едят и пьют. Официанты ходят вокруг столов, предлагая самое лучшее и красивое, а люди позволяют себе расслабиться.
Я снова решился и зашёл в первый класс. Тут меня просто ослепило: всё красиво и блестяще. Красивые столы, со вкусом приготовленные и сервированные. Здесь сидят офицеры, полковники, генералы и люди очень богатые и со вкусом одетые, и женщины в богатых нарядах, покрытых золотом и драгоценными камнями. Здесь сидел и какой-то жандарм, не из рядовых, а из начальников. Он посмотрел на меня так, что я счёл необходимым поскорее удалиться и пошёл обратно в третий класс.
Теперь моё долгое ожидание наконец-то закончилось. Вскоре люди закричали, что прибыл поезд, направлявшийся в Варшаву. Я вошёл в поезд и сел возле окна. Поезд тронулся, и мы поехали прямо в Варшаву. Мой вагон снова набит евреями, но какими-то другими. Это были евреи в длинных и очень длинных капотах, евреи в накидках с четырьмя кистями поверх штанов, они носят ботинки, в которые заправляют штаны, а другие ходят в сапогах и длинных белых носках. За исключением некоторых хасидов[75], я не видел таких евреев в своём штетле. Они смешно разговаривают. Кажется, они говорят на идише, но это такой идиш, что я с трудом его понимаю. Некоторых я не понимаю совершенно. Они как-то выкрикивают слова, которые я вообще не понимаю. Первые были из района Бреста, вторые — польские евреи. Для них, для польских евреев, я был литовцем и для меня это было очень интересным открытием. Я всегда думал, что я белорус. (Позже я узнал, что для польских евреев все не польские евреи — литваки).
Польский еврей предложил мне стакан чая. Этим он приобрёл огромную мицву. Я взял чай, но побоялся сойти с места. Я с удовольствием пил чай и чувствовал, что каждый глоток для меня лекарство. Еврей заговорил со мной. Но мне было очень трудно его понять. Он начал говорить более чётко, пытаясь имитировать литовский акцент, и я начал понимать его немного лучше.
Он сказал мне, что хорошо знает Литву и уже несколько раз был в Вильно, а также в Минске и Сморгони.
— Странные люди эти литваки, — сказал он мне, — мастард они называют горчицей. Но есть среди них и очень приятные люди. Литваки все учёные. Лучшие меламеды[76] и учителя — литваки.
Он спрашивает