Кибергерилья. Цифровое подполье против Пентагона - Тим Джордан
Тем не менее даже столь явные классовые конфликты, распространившиеся в 1980–1990-е годы в виде глобальных экономических реформ, не вернули классовую политику на место единственной радикальной парадигмы. Они лишь подтвердили её необходимость в рамках множества движений и форм борьбы. Эти процессы касались не только развитых стран, но и всего мира.
Во-первых, международные финансовые институты, такие как Международный валютный фонд и Всемирный банк, созданные после Второй мировой войны для стабилизации капитализма, начали настойчиво навязывать политику свободного рынка. Государства, получавшие кредиты или помощь, должны были сокращать вмешательство государства, ослаблять профсоюзы, открывать рынки для импорта и стремиться к росту, определяемому капиталистическими критериями. Эти программы, называвшиеся в 1970–1980-х годах «монетаризмом», а позже «неолиберализмом», фактически распространили рейганомику и тэтчеризм по всему миру.
Во-вторых, изменения в производстве и культуре, усиленные развитием информационных технологий, привели к росту глобализации — одной из конкретных характеристик «вирусных времён». Производственные процессы были раздроблены: трудоёмкие операции переносились в страны с дешёвой рабочей силой и слабой профсоюзной защитой. Многие государства создавали особые экономические зоны, где даже минимальные трудовые права отменялись. Страны Восточной Азии — «четыре тигра» и Япония — приводились как примеры того, как дешёвая рабочая сила могла стать стартом для индустриального роста, хотя последующие кризисы поставили эти утверждения под сомнение.
Кроме того, транснациональные корпорации всё активнее выстраивали схемы, позволяющие обходить механизмы, обеспечивающие выгоду принимающим странам. Приход неолиберализма в развивающийся мир подорвал местные и общинные предприятия ради глобальных амбиций, что часто приводило к долговым кризисам и ещё большему обогащению северных финансовых центров.
На культурном уровне развитие глобальных коммуникаций вызвало новую волну культурного империализма, в которой ведущую роль сыграли американские медиа. Спутники, интернет, мобильная связь — всё это расширило влияние глобальной культуры. Этот процесс противоречив и не односторонен: например, успех Болливуда и возможность интернета создавать «локальные» сообщества с глобальным охватом показывают обратные тенденции. Однако факт остаётся фактом — местные культуры всё чаще соприкасаются с массовыми продуктами глобального производства и распространения — будь то фильмы Голливуда или еда McDonald's.
Эти размышления описывают общий социальный и культурный контекст радикальной политики в период с 1970-х до конца 1990-х годов. Это было время перехода, когда прежние центры политической жизни, доминировавшие формы борьбы и способы её определения начали исчезать и заменяться новыми — как на Севере, так и на Юге. Как уже отмечалось, социальным фоном этих процессов стал крах корпоративных механизмов регулирования классовых конфликтов, созданных после Второй мировой войны. Вторым важным контекстом стал конец холодной войны и распад «реально существующего социализма» в Восточной Европе. Это событие способствовало уходу классовой политики с центра радикальной сцены, лишив её институциональных опор и ещё больше подорвав её легитимность, хотя часть подобных оценок базировалась на триумфалистских и частичных истинах, рассказанных об экс-социалистических странах.
Конец холодной войны не означал окончательного конца социализма и коммунизма: например, Тони Негри — сначала совместно с Феликсом Гваттари, а затем с Майклом Хардтом — уже более десятилетия призывает к обновлённому коммунизму для нового тысячелетия. Однако такие попытки возродить или переосмыслить классические понятия классовой политики — социализм, революцию, классовое сознание и т. п. — сталкиваются с проблемой, о которой писал Стюарт Холл: «мы подошли к концу языка, а не к его началу — ни одно из старых слов больше не работает».
Социальный контекст этих изменений определялся пересмотром модели государства всеобщего благосостояния и концом холодной войны, что привело к появлению новых глобальных экономических и политических проектов. Этот сдвиг породил множество проблем и возможностей. Однако этот контекст не стоит рассматривать как детерминирующий для протестов, потому что сами социальные движения были частью этих изменений. Как отмечала Дорин Мэсси, разрушение послевоенного классового консенсуса и рост новых движений не следовали одно за другим, а были взаимосвязаны: феминизм, сексуальная политика и постколониальные борьбы стали не следствием, а одной из причин распада старого, слишком комфортного консенсуса.
Радикальная политика и социальные движения были неотделимы от этих изменений: они одновременно становились и причиной, и следствием широких политических, культурных и экономических трансформаций. Можно выделить движения, развивавшиеся в этом плюралистическом политическом поле, разделив их на «Север» (развитые страны) и «Юг» (развивающиеся страны). Хотя эти категории слишком обобщённые, они помогают понять, как возникло антиглобалистское движение, ставшее основой для появления хактивизма. Также необходимо рассматривать их отдельно от реакционных движений, появившихся в те же годы.
Глава 3. После 1970-х годов
На Севере, в развитых странах, с 1970-х годов можно выделить три волны социальной активности. Первая волна ознаменовалась появлением ряда влиятельных движений, тогда как влияние марксистских групп и официальных профсоюзов стало снижаться. Среди них — феминизм второго поколения, движения за права сексуальных меньшинств, борьба против расизма и экологические движения. Все они воспринимались как наследники левых традиций наряду с пацифистским и антиядерным движениями, но при этом выходили за рамки классического противостояния «левые — правые». Их влияние было огромным, хотя и неоднозначным.
Если утверждать, что какое-либо из этих движений полностью решило социальные проблемы, с которыми боролось, было бы наивно. Но столь же наивно отрицать их влияние. Так, феминизм затронул семейные отношения, положение женщин на рынке труда, отношение государства к женщинам, вопросы сексуальности и многое другое. При этом речь не идёт о том, что феминизм одержал однозначную победу и восстановил равенство: с 1960-х годов число работающих женщин выросло, но для одних это стало освобождением, а для других — дополнительной нагрузкой, когда они вынуждены совмещать работу и основную ответственность за детей. То же самое можно сказать и об остальных движениях, включая рабочее, которое продолжало создавать важные политические события. Ни одно из них не добилось полной «победы», но каждое внесло свой вклад в переосмысление политического ландшафта.
В 1980-е годы эти движения продолжили развитие. Некоторые из них закрепились в институциональной политике, например участие женщин в партиях и правительствах. Другие сохранили радикальный заряд. Некоторые критики считали, что подобные движения выродились в «политику идентичности», сосредоточившуюся на самоназвании вместо реальной борьбы, особенно в университетах США. В то же время происходили трудовые конфликты, сопровождавшие неолиберальные реформы государства. В этот период также выросло антиядерное движение, а к концу 1980-х экологическое движение усилилось, соединяясь с новой культурой удовольствия и праздника.
В начале 1990-х тенденции продолжились, но с национальными особенностями. Например, в Италии марксизм сохранял влияние