Саперы - Игорь Ефимович Чернов

Ночь на 22 июня 1941 года я встретил на советско-германской границе, в глухой деревушке Валентэ, хуторами разметавшейся по сосновым лесам южной Литвы. Нравились простота хутора, лесная глухомань и скромность хозяев. Вслушаешься в тишину леса — и покажется порой, будто кто-то давным-давно обронил мимоходом здесь этот домишко и он так и прирос на косогоре.

Не первый день ярко светит солнце, лето входит в свои права. Последние недели на границе тревожно, шевелится по ту сторону фашистская Германия: появляются армейские части, над нами летают немецкие самолеты разведчики. Но, встречаясь с нашими истребителями, они, не принимая боя, уходят к себе.

Такая обстановка вызывала среди занятых на оборонительных работах бойцов и командиров много толков, и комиссару участка все труднее было отвечать на вопросы. А тут еще поползли слухи о каком-то неудавшемся восстании старого литовского и латышского офицерства: в случае удачи немцы якобы предлагали им помощь прямым вторжением в Прибалтику.

Наглели ущемленные приходом Советской власти местные богатеи. Хозяин хутора вызвал меня как-то в сени и рассказал, что ксендз ближайшего местечка Копчаместас 15 июня в воскресной проповеди открыто говорил о том, что через неделю на земли Литвы придет германская армия, и призывал верующих оказывать ей всяческое содействие.

Оседлав коня, я тогда помчался к хутору, где жил комиссар участка, но тот получил указание — ксендза не трогать и на провокации не поддаваться. Проехали к пограничникам, но и им было указано не тревожить служителя церкви: пусть, дескать, немцы не догадываются, что мы что-то знаем.

А перебежчики подтверждали, что через несколько дней все будет готово к вторжению. Нам же сверху по телефону и лично при встречах рекомендовали не поддаваться на провокации, не паниковать и помнить о договоре, связывающем нас с Германией.

Так и жили. Числа 17–18 июня на границе действительно стало тише, немцы прекратили облет нашей территории, поулеглись всякие слухи. Народ как-то успокоился, а на участок все продолжали прибывать семьи командиров.

Работы на оборонительных сооружениях велись круглосуточно, и ранний рассвет в субботу 21 нюня, казалось, не предвещал каких-либо событий. Не заходя в штаб, я пошел на объекты проверить состояние свежего железобетона. Вдали, у штаба, заметил необычное для столь раннего часа скопление командиров, но решил не задерживаться и пошел дальше. Темные казематы новых сооружений встретили мокрой духотой быстросхватывающегося бетона. Обойдя несколько долговременных огневых точек, убедился, что бетон почему-то не увлажняется, хотя уже припекало солнце, и на объектах нет ни одного человека. Мне, как начальнику производственной части, надо было принять срочные меры. Остановил грузовую машину с камнем и хотел проехать к штабу, но тут заметил приближающегося галопом всадника. Из седла с трудом вывалился военинженер Морев. Не здороваясь, я набросился на него: почему нет людей, не увлажняется бетон?

— Я, черт побери, ищу тебя чуть ли не час, — огрызнулся Морев, — коня загнал, а ты — бетон, вода! Кому они нужны теперь? Строили, столько сил вложили в эти серые громадины, а вызвать их к жизни не успеем. Короче, война. Сегодня в ночь начнется война, и тебя срочно вызывают, — может, ты узнаешь больше…

Не дослушав его, я прыгнул в кабину, и шофер на предельной скорости погнал к штабу. В барачном военном городке уже сновали командиры, слышались команды построения, из окон штабов раздавался перезвон полевых телефонов. В автороте строились в колонну машины. Над участком нависла тревога, чувствовалось, что вся жизнь идет в каком-то другом, непривычном направлении.

У штабного барака стояла легковушка военинженера первого ранга Воробьева, главного инженера Управления начальника строительства № 89[1]. В окне мелькали фуражки пограничников. Вокруг стоявшей под сосной бочки с водой, там, где место для курения, толпились командиры. Как и я сам, большинство из них в армии всего несколько месяцев. Призванные из запаса, они неловко чувствуют себя в военном снаряжении: перекошены ремни под тяжестью наганов, знаки различия в петлицах закреплены кое-как — и прямо, и по диагонали. Всех возрастов, у каждого свои, годами сложившиеся гражданские привычки, свой производственный опыт. Трудно им вписаться в специфику военной службы: все время без остатка съедает круглосуточная работа на оборонительных сооружениях, особенно на их бетонировании, почему-то прозванном «свадьбой». А сон? А отдых? Это так, между сменами, три — пять часиков — и хватит. И хочешь или нет, а в этих условиях надо привыкать к военной форме, к грубым кирзовым сапогам, к правильному рапорту и отдаче чести: дается все это пока нелегко.

Курят у бочки короткими, злыми затяжками, окурки бросают в воду с каким-то особым ожесточением и громко спорят. Остановили меня и спросили, как быть с семьями. Обращались к начальнику участка военинженеру второго ранга Меренкову, но тот ответил, что о семьях пока указаний нет. Я тем более ничего не мог им ответить и прошел в кабинет Меренкова. Представился и молча выдержал зачем-то нужную ему паузу.

Начальник участка пристально посмотрел на меня, будто прикидывая, на что могу пригодиться во фронтовых условиях, если весь мой войсковой опыт замыкался гражданским строительным институтом, оконченной четыре года назад военно-морской школой по специальности судового моториста да несколькими годами работы по вольному найму на военных стройках в качестве главного инженера или начальника строительства. Правда, Меренков знал, что я как-то уже притерся к военной среде и поднаторел в командном языке. Но, имея за плечами опыт гражданской войны, он отлично понимал, что для боя этого мало.

— Сегодня в ночь, батенька мой, — прервал он наконец молчание, — часа в три или четыре Германия начнет войну. Приказываю: в целях дезориентации противника бетонному заводу вхолостую, а камнедробилкам с полной нагрузкой работать непрерывно до открытия немцами огня, пусть слушают. Далее. Собрать в батальоне все мешки, а если не хватит, то и матрасовки, набить их песком. Кроме того, оборудовать для боя амбразуры наиболее готовых сооружений, расчистив от кустов и леса сектора обстрела. Готовность — восемнадцать ноль-ноль. Докладывать — мне. Должен прибыть пулеметный батальон и принять готовые точки. Но пока его нет, а есть только представители батальона, сдавайте им точки по мере готовности амбразур и расчистки секторов обстрела. Маскировочные заборы на точках снять только с наступлением темноты. Отвечаете персонально. Предварительные указания командиру батальона даны, остальное