Последний бумажный журавлик - Кэрри Дрюри

— Кое-кто из моих знакомых работает неподалеку от Хиросимы, — тихо говорит Мэгуми. — Я могу попросить их помочь. Вдруг у них получится, и они доберутся до города и поспрашивают там.

Я молча киваю и не могу подобрать слов; в моем сердце — одна только благодарность.

Время в больнице тянется так, будто минуты сделались днями.

Читаю свою чудом спасенную книгу, но пока так и не нахожу того волшебства, о котором говорил отец.

Я хочу уже выписаться из больницы, но мне не разрешают. Все равно обдумываю, как бы ослушаться врачей, но на самом деле боюсь, что у меня не хватит сил позаботиться о себе, и к тому же я совсем не понимаю, где мне теперь жить.

Я не знаю, осталось ли для меня что-то в Хиросиме, кроме воспоминаний.

Кэйко приходит каждую ночь.

Иногда я вижу ее, какой она была до того страшного дня: вот она возится в саду, вот болтает со своей мамой, вот играет в догонялки с Хиро, а он делает вид, что не может ее поймать.

Однажды мы все сидели за столом и она спросила:

— Тебе бывает одиноко?

Она что-то рисовала, а мы с Хиро обсуждали домашнее задание.

— Почему ты спрашиваешь? — удивился я.

— Ну… ты у себя один. А у меня еще есть Хиро. Мне было бы одиноко без него.

— А мне бы вот хорошо было без тебя, — улыбнулся Хиро. — Я бы один съедал все мамины дораки, и не нужно было бы присматривать за тобой, пока она на работе!

Кэйко посмотрела на него, но Хиро снова уткнулся в тетрадку, и тогда я наклонился к ней и прошептал на ухо: «А мне без тебя было бы одиноко».

Она удивленно взглянула на меня, и я ей подмигнул.

Но чаще всего я вижу Кэйко в тот день, когда оставил ее, и мои сны — сплошные ночные кошмары, душащие чувством вины.

Вижу ее лицо, когда я дал ей бумажного журавлика. Ее глаза — когда пообещал вернуться.

— Ты не пришел, — говорит она. — Ты обманул.

Помню это ощущение — как несу ее на руках, как ее волосы касаются моего лица.

— Я так устал, — оправдываюсь я. — Вместе мы бы не дошли. Я не знал, что делать.

— Ты бросил меня.

Пытаюсь вспомнить, как я себя чувствовал в тот момент — боль во всем теле, истощение, слабость.

«Ну не могло тебе быть так непереносимо ужасно, — слышу внутренний голос.

Не так уж ты пострадал.

Ты должен был идти с Кэйко.

Вытащить ее оттуда.

Спасти ее».

Мысленно кричу на это в ответ: «Знаю! Я знаю!»

Хиро мне тоже снится.

Как мы сидим за одной партой в начальной школе.

Делимся едой, если кто-то из нас забыл обед. Вместе идем из школы, жалуемся на учителей и домашние задания, на родителей и работу по дому.

Я вижу его лицо в воде, его глаза: они угасали, а я говорил, говорил — и это было последнее, что он слышал в жизни. Обещание, которое я никогда не смогу исполнить.

Ночь за ночью я просыпаюсь от этих кошмаров и попадаю во мрак и покой больницы. И мне хочется выпрыгнуть в окно или выбежать в дверь. Прочь отсюда.

Я выжил только для того, чтобы спасти ее. Зачем же тогда я живу сейчас?

Мэгуми часто приходит ко мне. Я уже узнаю звук ее шагов.

— Пока никаких новостей, — говорит она в ответ на мой вопрошающий взгляд.

Я живу в ожидании дня, когда ее шаги станут быстрее — значит, она торопится ко мне, значит, на ее лице засияет улыбка, и она кивнет: «Да! Есть новости!»

Мужчину, который лежал рядом со мной, вот-вот должны были выписать. Но внезапно он весь покрылся какой-то сыпью, а через два дня умер.

Временами мне кажется, что я уже совсем здоров, только потом опять накрывает слабость — такая, что сил хватает не дольше чем на полчаса, и я едва могу пошевелить рукой или ногой.

Раны гниют и заживают медленно.

«Почему? — спрашиваю я врачей. Из-за бомбы?»

Они пожимают плечами.

Я постоянно думаю о Хиросиме. Сколько там погибло? Сколько спаслось? Что сделали с мертвыми? Где живут выжившие? Будут ли восстанавливать город? Что теперь на месте моего дома?

Вопросы появляются непрестанно и сводят меня с ума.

Снова и снова.

Мэгуми пытается отвечать мне, но чаще всего сказать ей нечего, и тогда она проводит рукой по уставшему лицу и извиняется.

Она приносит мне американские романы, садится у моей койки и читает, сходу переводя на японский. Голос Мэгуми уносит меня далеко, и я оказываюсь то на веселой джазовой вечеринке, то на поле с рабочими-мигрантами где-то в Калифорнии, то в закоулках Лос-Анджелеса. Сейчас она читает мне детектив, и я наконец чувствую волшебство, о котором говорил отец.

И все же нетерпение одолевает меня.

Когда же я уже выйду отсюда?

Я хочу найти Кэйко.

Чувствую себя хорошо несколько дней. Лежу и вдруг слышу быстрые шаги Мэгуми. Я так долго ждал таких ее шагов, что тут же собираюсь с силами, сажусь и вглядываюсь — она вот-вот войдет — радостная, в пахнущей чистотой форме, с убранными волосами.

Мое сердце колотится, когда она входит в палату. В руках у нее — куртка и сумка.

— Все, собирайтесь! — улыбается она. — Доктор говорит, вам уже лучше. Так что вас ненадолго отпускают! И мы можем ехать. В Хиросиму.

— У вас есть новости? — спрашиваю я.

— Не совсем. Но мне подсказали, где лучше начать поиски. Может, там и найдем ее.

Я ждал этого — все то время, пока я здесь. Дыхание сбилось, и я скорее вскакиваю с койки, с трудом сдерживая эмоции.

Мэгуми рядом.

— Вот, — она протягивает мне вещи. — Тут одежда для вас. Надеюсь, размер подойдет. Это военные прислали.

— Из Америки?

Она кивает и кладет одежду на койку.

Пара серых брюк, синяя рубашка и свитер.

Прикасаюсь к рубашке. Мягкая. Чистая. Глаженая.

— Еще они купили вам новое нижнее белье, — шепчет Мэгуми и передает мне коричневый бумажный сверток.

— Зачем им это?

— Просто помочь.