Ковчег Иуды - Андреас Грубер

Кёрнер крепче сжал руль. Ожог на руке заныл, будто восстал против зрелища, открывшегося перед ним.

Когда они проехали примерно половину деревни, то выехали на главную площадь. Кёрнер припарковался у бордюра, и они вышли из машины.

Местная полиция уже отгородила площадь жёлтой пластиковой лентой. Ветер трепал её и заставлял звонко хлестать. Перед оцеплением теснились мужчины и женщины под зонтами, жавшиеся друг к другу.

Не местные, — подумал Кёрнер.

И в ту же секунду сверкнули вспышки фотокамер.

— Без комментариев, — отрезал он, отмахнувшись рукой.

Больше он ничего не сказал. Подняв ленту, он вместе с Бергер проскользнул под неё.

Они пошли через площадь, плавно уходившую вверх. Дождевая вода бежала им навстречу по желобкам между булыжниками.

У Кёрнера свело желудок. Здесь тоже ничего не изменилось.

На возвышении над площадью высилась церковь — прихотливое здание с эркерами и пристроенной ризницей, стоявшее на заросшем холме, который окружала кованая ограда и который, по-видимому, по-прежнему считался садом. Колокольня была приземистой громадой из грубого, неоштукатуренного кирпича.

В детстве Кёрнеру церковь казалась куда больше, внушительнее и страшнее, а воскресная месса — странствием в полутьму, пропитанную ладаном и озарённую капающими восковыми свечами.

Но теперь от былого очарования не осталось ничего. Перед ним было всего лишь старое, запущенное здание — и не более того.

Стрелка часов на колокольне с громким щелчком перескочила на десять. И тотчас ударили колокола.

Посреди площади возвышался огромный фонтан, по высоте скорее напоминавший чумной столб. Из чаш в руках мраморных ангелов струилась вода, падая в овальные бассейны.

Молодой сеттер со свалявшейся рыжевато-каштановой шерстью подбежал к балюстраде и принялся её обнюхивать.

Справа от скульптуры стояла продуктовая лавка — замызганный деревенский магазинчик, существовавший здесь и тридцать лет назад. Мать трижды в неделю посылала его сюда на велосипеде за покупками. Он ехал через деревню с молоком, фруктами, колбасой, сыром и буханкой хлеба в корзине — и в солнечный день, и в такую же мерзость, как сегодня.

Он вспомнил сладости, завёрнутые в яркую бумагу, с шипучим порошком внутри, — и вдруг почти ощутил на языке покалывающий вкус колы.

До чего же живучи воспоминания.

Слева, напротив лавки, стоял «Бурый Пятирог», он же «Церковная корчма», — трактир, где крестьяне сходились выпить шнапса, пожарные резались в карты, а участники церковного хора после репетиций пили пиво.

Подростком он почти никогда не бывал внутри: ни мать, ни отец не принадлежали к числу завсегдатаев. На верхнем этаже были комнаты для приезжих, которые сдавались как пансион с завтраком. Но даже тогда в Грайн редко кто забредал, и потому в окне до сих пор висела выцветшая табличка:

— Комнаты свободны.

Под навесом, на деревянной скамье, сидели трое стариков в широкополых шляпах и толстых стёганых пальто. Кёрнер их узнал — это были крестьяне из Хайденхофа. Один из них держал скотные дворы рядом с домом, где жила бывшая жена Кёрнера.

С крыши перед стариками монотонно стекала дождевая вода. И тут колокола умолкли, и Кёрнер расслышал их бормотание:

— Бывший муж Марли Шабингер.

Ну разумеется. Мог бы и сам догадаться.

Стоило ему услышать имя Марли, как шея сразу каменела от напряжения. Его бывшую жену звали Мария, но в обеих деревнях все звали её Марли — маленькая Марли. И, наверное, так будет всегда, даже теперь, когда ей уже сорок.

— Откуда они знают вашу бывшую жену? — спросила Бергер.

Кёрнер вздрогнул. Значит, от её внимания замечание стариков тоже не ускользнуло.

— Она живёт в соседней деревне, — ответил он и кивнул в сторону дороги, по которой они приехали, той самой, что выводила на площадь, а потом терялась между домами. — В нескольких километрах выше по течению, в Хайденхофе.

— Похоже, вас здесь не слишком жалуют, — заметила Бергер.

— А кого тут вообще жалуют? Посмотрите только на этих типов.

Он указал на стариков, сидевших на скамье так неподвижно, словно их прибили к спинке.

— Они как потерпевшие кораблекрушение, которые так и не выбрались из своей деревни. На всех остальных смотрят как на чужаков.

Бергер улыбнулась.

— Вы преувеличиваете.

— Возможно. Но не сильно.

Этим он и ограничился. Она ещё успеет понять.

Много лет назад судья по бракоразводным делам постановил, что он может видеться с дочерью раз в месяц. Из-за службы в криминальной полиции не каждый месяц это удавалось, но всякий раз, приезжая в Хайденхоф, он никогда не ехал через Грайн. Он оставался на федеральной трассе, мчался вдоль Трира, оставлял деревню в стороне и сворачивал по следующему мосту в Хайденхоф.

Никакая сила не затащила бы его сюда. До сих пор он успешно вытеснял память о деревне своего детства — словно книгу с чудовищными картинками, которую захлопывают, засовывают под кровать и больше не достают.

Но теперь эта книга сама выползла наружу и раскрылась. И вдруг он увидел нелепую, почти зловещую параллель: всякий раз, когда он приезжал к Марии за дочерью, бывшая жена сидела на кухне прямо и чопорно — совсем как те трое стариков, словно и её прибили к спинке скамьи.

Должно быть, виной тому сама местность. Может, известь в колодезной воде, а может, чёрт знает что ещё.

Во всяком случае, он никогда у неё не задерживался. Забирал Верену и как можно скорее увозил — в пиццерию, в зоопарк, в кино или просто в торговые центры ближайшего большого города, Нойнкирхена.

Девочка никогда не жаловалась. Хотя, если уж на то пошло, маленькой она давно не была. Верена была ему уже почти по плечо. Раньше он звал её Врени, но последние три года ей это казалось ужасно не крутым. Каждый раз, когда он называл её так, её щёки заливала неловкая краска — особенно в присутствии школьных друзей.

Теперь ей было почти четырнадцать. Она тайком курила, носила пирсинг под губой и даже собиралась набить на плече кельтскую татуировку. Насколько он знал, она слушала The Offspring и Puddle of Mudd — возможно, ещё и поэтому слыла в деревне чужой. А может, дело было в том, что училась она в Нойнкирхене и потому держалась в стороне от местных привычек.

Наверное, сейчас она сидит на уроках и даже не подозревает, что её отец в соседней деревне расследует убийство.

— Дискотека выглядит ещё хуже, чем на фотографии, — сказала Бергер, стирая с лица дождевую воду.

Она пошла за Кёрнером через площадь к