Thornbird - Эль Кеннеди

— Чёрт! — Я поворачиваюсь к Жасмин. — Я уронила телефон в доме. Мне нужно найти его.

Она бледнеет и не двигается с места.

— Я туда не вернусь.

Вот вам и бесстрашный детектив Жасмин Шипли.

— Ладно. Жди здесь. Я быстро.

Я делаю глубокий вдох и заставляю свои нетвёрдые ноги нести меня к дому в одиночку. Внутри темнота кажется еще гуще, она обволакивает меня, пока я иду по своим следам. На этот раз у меня нет фонарика, но я помню, где мы стояли в прошлый раз, когда у меня был телефон. Я пригибаюсь и, конечно же, нахожу его на пыльном полу.

Прежде чем я успеваю его поднять, раздаётся новый звук. Шорох, за которым следуют шаги.

Шаги.

Это, блять, шаги.

Медленные, целенаправленные, доносящиеся откуда — то из дома.

Каждый волосок на моём теле встаёт дыбом, когда я прислушиваюсь к звукам. Сердце колотится где — то в горле. Здесь точно кто — то есть.

Я хватаю телефон и разворачиваюсь, чтобы найти самый быстрый путь наружу. Именно тогда я замечаю движение. Тёмный силуэт, скользящий мимо дверного проёма в другом конце коридора. Я не жду, чтобы увидеть, кто это. Я бегу к входной двери. Лёгкие горят, адреналин бурлит в крови.

Я мчусь к внедорожнику, срезая по диагонали через участок, покрытый брезентом, потому что так быстрее. Я уже на полпути к машине, когда земля под ногами исчезает. Проседает. И я падаю.

Она не знает, что для неё хорошо

Мир переворачивается с ног на голову, когда я с грохотом падаю на дно глубокой траншеи. Боль пронзает лодыжку. Я со стоном поднимаюсь, и сердце у меня уходит в пятки, когда я понимаю, что нахожусь почти в двух метрах под землей. Должно быть, эту траншею использовали для хранения чего — то, потому что вокруг меня валяются старые сломанные полозья и гнилые поддоны. О Боже. Я едва не приземлилась на деревянный кол.

— Райан! — слышу я сверху отчаянный голос своей кузины, а потом она появляется, перегибаясь через край, её лицо резко выделяется на фоне темного неба. — Райан! Боже мой, ты в порядке?

Я с трудом киваю, хотя каждая клеточка моего тела кричит от боли.

— Кажется, я растянула лодыжку.

Жасмин морщится.

— Как нам тебя оттуда достать? Может, сложишь эти деревянные ящики и заберёшься по ним?

— Нет. Они все сломаны и разваливаются. Вряд ли они выдержат мой вес. — У меня слегка кружится голова, когда я смотрю на нее, а грязь в яме отбрасывает жуткие тени.

— Ладно. Держись. Я найду что — нибудь, чтобы вытащить тебя.

— Будь осторожна, Джаззи, — предупреждаю я. — Я слышала громкие шаги в доме. Там кто — то есть. Мы здесь не одни.

Её губы сжимаются от страха, и она оглядывается через плечо, как будто ожидая, что кто — то выскочит на неё.

— Будь осторожна, — говорю я. — Побыстрее.

Она колеблется, прежде чем отойти от края. Каждая секунда её отсутствия растягивается в вечность. Я беспомощно жду в яме, наблюдая за тем, как надо мной мелькают тени.

Опустившись на колени, я сопротивляюсь до последнего. Но паника берет верх, как всегда, когда я чувствую себя в ловушке. Внезапно я снова прячусь под кроватью и дрожу от ужаса, слыша приближающиеся шаги отца. Я с силой выталкиваю это воспоминание из головы, но на его место приходит другое.

Он делает клетки для птиц на кухонном столе летом перед арестом. Я вижу его. Моего отца, который аккуратно вплетает железные прутья в основание, прикрепляя к нему деревянную крышку с замысловатой резьбой. Он любил вырезать эти штуки, делая их такими же красивыми, как любой кукольный домик, который я когда — либо видела.

— О, маленький воробушек. Почему у этих милых созданий не должно быть своего дома? — спросил он меня.

— Но, папочка, — запротестовала я, — в клетках они не могут свободно летать. Они в ловушке.

Он усмехнулся.

— Потому что некоторые птицы такие красивые, что они должны кому — то принадлежать. Иначе все бы захотели их. Они были бы в опасности.

В шесть лет я понимала, почему у самых красивых птиц есть хозяева. Однажды я увидела ярко — зеленого попугая, порхавшего среди листвы, и показала на него папе. Он попытался приманить его с ветки — «иди сюда, красивая девочка», — но попугай расправил крылья и улетел. Папа сказал, что это чей — то сбежавший домашний питомец, потому что в нашем лесу нет диких попугаев.

— Как жаль, — сказал он. — Она не знает, что для неё хорошо. Она не знает, что здесь, одна, она просто умрёт.

Теперь, на дне ямы, я дышу короткими, прерывистыми вздохами. Воздух кажется токсичным. Я не могу дышать. Я начинаю задыхаться, думая об отце, о его прикосновениях. Раньше они успокаивали меня, но теперь они повсюду вокруг меня, его руки сжимают моё горло, душат меня...

Каждый шорох, каждый скрип веток оглушает. Где — то рядом раздаётся треск ветки, и моё сердце бешено колотится о рёбра. Я напрягаю зрение, пытаясь увидеть, куда ушла Жасмин, но край траншеи закрывает обзор. Она там одна, беззащитная, и всё, что я могу представить, — это тёмная фигура, подкрадывающаяся к ней сзади, беззвучная, как призрак, готовая...

Надо мной раздаётся внезапный треск.

— Жас? — Я вскрикиваю от страха.

Её голос звучит слегка сбивчиво, но уверенно.

— Я нашла верёвку в багажнике. Держись!

Её шаги становятся ближе, пока она не останавливается у края. Она бросает мне верёвку, и я ловлю её, ощущая, как грубые волокна царапают мои ладони. Жасмин упирается ногами и крепче сжимает веревку. Я видела, как она выполняет акробатические трюки в чирлидинге, так что знаю, что она сильная, но боюсь, что она не сможет меня вытащить.

— Готова? — спрашивает она.

— Да. Просто... не отпускай.

Когда Жасмин тянет изо всех сил, я использую здоровую ногу, чтобы попытаться взобраться по земляной стене. Руки ноют от напряжения, ладони горят.

Она спотыкается, её куртка цепляется за неровную землю, и я вздрагиваю, когда её хватка на долю секунды ослабевает.

Тяжело дыша, я медленно подтягиваюсь, перебирая руками. Я болезненно осознаю, насколько мы обе уязвимы — моя кузина стоит спиной к лесу, полностью сосредоточенная на том, чтобы вытащить меня. Всё, о чём я могу думать, — что в любую секунду кто — то может подкрасться к ней сзади, толкнуть её, схватить...

Наконец, последним отчаянным рывком я добираюсь до края, и Жасмин дёргает