Ковчег Иуды - Андреас Грубер

Возможно, и это тоже сыграло свою роль: он отпустил её с Вереной в Хайденхоф, а сам остался один в своей венской квартире. Он думал, что со временем всё уладится. Но в действительности пропасть между ними только росла.

В жандармской школе в Мёдлинге ходила поговорка: следователь не может делиться большей частью того, что ему ежедневно приходится видеть, ни с кем — даже с собственной женой.

Вид утопленников, изуродованных женщин и трупов, выкопанных из лесной земли, был страшен. Но страшнее всего было расследовать убийства детей. Невероятно, на что способны безумцы, когда дело касается несовершеннолетних.

И поговорка эта была сущей правдой.

Нельзя просто вернуться домой после суточного дежурства и за ужином сказать:

— Передай, пожалуйста, масло. И угадайте-ка, что мы сегодня нашли в заброшенном бараке?

Вот почему полицейских так часто тянуло к женщинам-врачам или медсёстрам: им нужен был кто-то, с кем можно говорить.

В его случае таким человеком стала судебный медик Яна Сабриски. Она повидала вещи пострашнее, чем он. Во всяком случае, она понимала, о чём он говорит, когда ему нужно было выговориться. Сам он не был так закалён, как Рольф Филипп, который весь немыслимый ужас увиденного топил в горьком сарказме.

Прошёл ещё год — и у них с Марией уже сложились разные круги общения, а говорить друг с другом стало почти не о чем.

Мария обсуждала с подругами из Хайденхофа присыпки, младенческую кожу, манную кашу и достоинства разных марок подгузников. Он же на посту в Мёдлинге держался людей своего круга.

Он играл на саксофоне в мёдлингском джазовом подвале, пил с Базедовом наперегонки, играл с Филиппом в бильярд и беседовал с Сабриски об отпечатках пальцев, ножевых ранениях, гильзах, раневых каналах и точном определении времени смерти.

Яна стала ему близкой подругой: с ней он кочевал из бара в бар. Но роман между ними начался лишь шесть лет спустя.

Разговоры о преимуществах особой детской присыпки и о точном установлении причины смерти сочетались примерно так же, как богословский спор между католической монахиней и владельцем борделя.

Кёрнер долго не хотел признавать этой пропасти. Но в 1990 году Мария с ним развелась.

К тому времени она уже больше года жила с ребёнком у своих родителей в Хайденхофе. Доктор Вайсман, бургомистр обоих населённых пунктов, снова помог ей получить съёмную квартиру. После декретного отпуска она вернулась на полставки в загс в Нойнкирхене.

В глазах Вайсмана Кёрнер, должно быть, выглядел жалким неудачником, который не только вычеркнул из своей жизни родителей, но и бросил жену с дочерью. Разве это было так уж далеко от истины?

Четырнадцать лет Мария растила девочку одна.

Насколько ему было известно, после развода у его бывшей так и не появился другой мужчина. А Верена тем временем выросла в бойкую, хорошенькую девушку, которой нравилось на улице брать его под руку и класть голову ему на плечо.

Через несколько дней ей должно было исполниться четырнадцать — этого дня он ждал давно. Но с тех пор, как у него в голове неотвязно стоял образ мёртвой Сабины Крайник, он уже не понимал, чего в нём больше — радости или тревоги.

Четырнадцать лет — дурной возраст для такого места, как Грайн. Слишком много трагедий случалось именно в эту пору.

Он решительно потянулся к телефону, подтащил аппарат к себе на диван и набрал номер Марии. После седьмого гудка она сняла трубку.

— Да?

Голос у неё был сонный.

У него вдруг пересохло во рту. Он взглянул на дисплей видеомагнитофона: 23:47.

— Извини. Это я, — хрипло сказал он.

На другом конце повисло долгое неловкое молчание. Наверное, она тоже посмотрела на часы.

— Ты с ума сошёл — звонить в такое время? — пробормотала она. Он услышал, как она что-то ищет на комоде. — Уже почти полночь.

— Я просто хотел поговорить.

По правде говоря, он и сам не знал, что именно собирается ей сказать.

— Именно сейчас? — резко спросила она.

Вообще Мария была женщиной незлобивой, и обычно они ладили. Но стоило её задеть — и она превращалась в одну из трёх фурий со змеиными волосами. И неудивительно: какая женщина обрадуется, если бывший муж поднимет её с постели звонком среди ночи?

— Я Врени не разбудил?

— Она ночует у подруги. Занятия отменили, из-за наводнения автобусы не ходят. Завтра она останется у Майерхоферов, а я заберу её к обеду.

— Как она?

— Нам обязательно говорить об этом сейчас?

— Нет, я просто подумал… — замялся он.

— Конечно, ей плохо. В Грайне убили девочку. Ты наверняка уже слышал. Верена её знала. Можешь себе представить, что она сейчас чувствует. Они ездили одним автобусом в Нойнкирхен, хотя учились в разных школах.

Мария зевнула.

— Так зачем ты звонишь?

— Я веду это дело, — вырвалось у него.

— Вот как. — Она помолчала. — Значит, ты приедешь в Грайн?

— Я уже был там сегодня.

— И как?

— Терпимо.

— Завтра зайдёшь на кофе?

— Посмотрю, будет ли время. Спасибо. И прости, что разбудил тебя. Спокойной ночи.

— Подожди.

Она снова зевнула.

— В следующий понедельник ей исполнится четырнадцать. Ты увеличишь алименты?

— Нет.

— Я так и думала. Что ты ей подаришь?

Он задумался. Что вообще дарят четырнадцатилетней девочке?

Невольно ему вспомнилась комната Сабины Крайник: меховые сапожки, ролики, нотные тетради, акустическая гитара, губная помада, заколки, румяна, тушь для ресниц, плюшевые панды и двухметровая набивная змея.

Не слишком ли Верена уже взрослая для подобного? Хотя, по сути, она всё ещё была ребёнком, даже если тайком курила на школьном дворе и делала себе пирсинг и татуировки.

Ему стало не по себе: трое детей из соседней с Вереной деревни умерли в день своего четырнадцатилетия. Двое — естественной смертью. А вот третья — нет.

Что за чудовище бродит по этим местам?

Впервые ему по-настоящему пришло в голову, что это могла быть и его дочь. Он не смел развивать эту мысль дальше — иначе просто сошёл бы с ума.

Больше всего ему хотелось сказать Марии, чтобы она заперла девочку дома и не спускала с неё глаз все двадцать четыре часа в сутки — до тех пор, пока он не поймает убийцу.