Ковчег Иуды - Андреас Грубер

Тогда он еще не знал, что под действием жара мышечный белок у человека, сгорающего заживо, сворачивается, отчего суставы сгибаются и разгибаются.

Ты слышишь треск и хруст, слышишь, как шипят волосы, и думаешь, что человек уже мертв — сгорел, сидя на кухонной скамье. Но это не так. Жар тянется к тебе, ты хочешь выбежать из дома — и вдруг тело в огне шевелится. Ты стоишь перед пожаром, оцепенев, видишь, как в пламени дергаются руки и ноги, и думаешь: мама еще жива. Ты хочешь ей помочь, отчаянно зовешь ее — и вдруг торс распрямляется. Она тебя слышит. А потом из огня поднимается рука. Ее сводит судорогой, мясо отслаивается от костей и капает на пол. Кажется, будто твоя мать танцует в огне. Почему она не кричит? Почему продолжает сидеть? Почему оставляет тебя одного?

— Черт!

Кёрнер смял фотографию, вытер руку о брюки и втер пепел в ткань. Поспешно накрыл коробку крышкой и задвинул ее обратно под диван. Сейчас был самый неподходящий момент для сведения счетов с прошлым. Это подождет, пока он не раскроет дело в Грайне.

Возможно, начать стоит с могилы родителей.

Он откинулся на спинку дивана и уставился сквозь экран телевизора, не замечая, что там идет. Фотографии можно без труда спрятать под диван. А мысли — тоже?

Вот они опять.

Как ни странно, с четырнадцати лет он больше не бывал в Грайне-ам-Гебирге, не видел ни Вольфганга Хека, ни других друзей юности из соседнего поселка, и все же вся его жизнь по-прежнему оставалась тесно связанной с этим местом.

Как так вышло?

Все началось с Даны — бразильянки, жившей в Вене. Он познакомился с ней в двадцать пять лет и собирался жениться. Для регистрации брака ему понадобилась выписка из книги рождений, но Грайн-ам-Гебирге был слишком мал, поэтому пришлось ехать в ближайший более крупный город — в загс Нойнкирхена.

И кто же сидел там за компьютерным терминалом и разворачивал из фольги бутерброд, перепачкав пальцы майонезом? Мария Шабингер, которая четыре года подряд садилась в школьный автобус в Хайденхофе и вместе с ним и Вольфгангом Хеком ездила в основную школу в Швец.

Он помнил ее тринадцатилетней рыжей девчонкой с веснушками и косичками. Теперь ей было двадцать пять, и она стала чертовски хороша собой. Водолазка, длинные рыжие волосы, огненный взгляд. Веснушки никуда не делись, и в ней по-прежнему жило то самое притягательное, чуть опасное очарование, из-за которого она еще в школьном дворе сводила мальчишек с ума.

Мария начинала ученицей в муниципалитете, а теперь работала секретарем в приемной мэра, вела дела загса и каждое четверговое утро принимала посетителей.

— Ты женишься? — Она закатила глаза. — Дана Перес-Гирави? Горячая штучка, да? Впрочем, неудивительно: ты и сам не из холодных.

Она улыбнулась так, будто сказала больше, чем следовало.

Хотя они не виделись столько лет, Мария, казалось, насторожилась сразу — а в следующую минуту в ее голосе уже сквозила ревность. Она принялась кокетничать с ним с такой естественной, почти вызывающей решимостью, словно и вправду собиралась отбить его у другой женщины. И, к собственному стыду, он вынужден был признать, что поддался.

Во время ее обеденного перерыва они пошли в пиццерию, перебрали школьные истории и рассказали друг другу, чем жили после выпуска. Он бы не назвал это любовью с первого взгляда, однако встреча с Марией настолько его смутила, что уже тем же вечером он угодил в тяжелый кризис отношений: Дана швыряла посуду в стену, и намеченная свадьба сорвалась.

Да, Дана Перес-Гирави и впрямь была горячей штучкой.

После этого его визит в загс Нойнкирхена утратил всякий смысл. И все же он поехал туда еще раз — договориться с Марией об обеде и рассказать ей о своей беде.

Он до сих пор отчетливо помнил, что она сказала тогда, перегнувшись через деревянную доску с пиццей на двоих.

— Ты должен быть мне благодарен. Можно сказать, я уберегла тебя от большой ошибки.

— Да это просто глупая случайность. Может, все еще наладится.

— В жизни не бывает случайностей, Алекс. Судьба приберегла тебя для меня.

Не успел он толком осмыслить ее слова, как Мария уже перевела разговор на другое.

С тех пор он больше ни разу не видел Дану Перес-Гирави — пылкую, с копной иссиня-чёрных кудрей. А дальше всё произошло так, как и должно было произойти, — точнее, так, как, видно, было уготовано ему судьбой в лице Марии: они стали парой.

В ту пору он часто бывал у неё в квартире в Хайденхофе и оставался ночевать, но неизменно объезжал Грайн стороной. Он не хотел ни слушать истории об этом месте, ни встречаться с людьми из соседней деревни. Марии понадобилось много времени, чтобы принять простую вещь: с этим краем, с частью собственного детства, он порвал окончательно.

Год спустя Мария забеременела, и они поженились. Обоим было по двадцать семь. Тогда он служил на жандармском посту в Мёдлинге, и ещё до рождения Верены Мария отказалась от съёмной квартиры и перебралась к нему в Вену, на Рашазигассе.

14 сентября, за день до родов, она ещё помогала ему поднимать по лестнице в квартиру лёгкие коробки и расставляла бокалы по витринам.

Вообще-то у них мог получиться счастливый союз. Они удивительно подходили друг другу: ночами подолгу лежали рядом без сна, разговаривали, смеялись, любили друг друга.

Но в Вене Мария была несчастна с первого же дня.

С каждой неделей она всё заметнее угасала, словно тяжело больная. Её мучили головные боли и ломота во всём теле, она худела, месяцами почти не спала, пока однажды не дошло до того, что среди бела дня у неё начались галлюцинации и она едва не попала под машину.

Мария отчаянно рвалась обратно в Хайденхоф. Чтобы поправиться, ей, как она говорила, нужны были родители, друзья, привычная жизнь; в Вене же она, по её словам, просто пропадала. Шум большого города, вечная суета, смог — всё это её убивало.

Он понимал её и пытался уговорить на компромисс — переехать в Баден или Мёдлинг. Но Мария не желала уступать. Для неё существовал только родной посёлок.

Именно тот край, которого он избегал как чумы и который день за днём старательно выталкивал из памяти. Там пропадёт уже он.

В этой