Моряк - Ларс Кеплер

Дагмар было всего семнадцать, когда она забеременела от французского фотографа. Он был женат, и она сказала, что вернётся в Швецию и сделает аборт. Ребекка поехала вместе с ней, и уже в первую неделю дома у родных в Буросе они поняли, насколько не гламурными и изнурительными были эти годы. Это было приключение, но в мир моды возвращаться они больше не хотели. Как-то раз, сидя среди розовых подушек при ароматических свечах в уютной девичьей комнате Дагмар, они решили оставить ребёнка и пообещали друг другу делить родительство, словно они пара.

— Вот так, милая, — шепчет Ребекка и снова целует Дагмар в макушку. — Пойдём внутрь, сядем. Давай, я помогу…

Ребекка ведёт Дагмар к дому. Их пропускают за оцепление; они входят в телевизионную комнату и садятся. Ребекка укутывает подругу пледом, обнимает, пытается унять её дрожь и сама старается не развалиться на части.

Между приступами плача Дагмар рассказывает о крови на окне, криках, запертой двери, располосованных руках Соланж, строительном ноже и закрытом лице Тууликки. Ребекка держит её и успокаивает, пока снаружи не останавливается вторая скорая и не входит медсестра.

— Здравствуйте, Дагмар, — говорит она. — Я хотела бы немного с вами поговорить.

Ребекка встаёт, гладит подругу по плечу и говорит, что теперь медсестра о ней позаботится.

Ряд расстёгнутых пряжек на сапогах Ребекки звякает, когда она выходит, идёт по узкой сланцевой дорожке к улице, подходит к полицейской машине, открывает заднюю дверь и садится рядом с Тууликки.

Поскольку Ребекка была Соланж второй матерью, Тууликки Люсандер она тоже знает очень хорошо. У девушки непростая обстановка дома — отец алкоголик и измученная мать, но Тууликки всегда легко смеялась и особенно любила, когда Ребекка с ней шутила.

Теперь она сидит в полицейской машине, лицо в мелких крапинах крови, под глазами тёмные круги, взгляд спокойный, почти безразличный. Кончики светлых волос тёмно-красные, руки безвольно лежат на коленях.

— Привет, Тууликки, — говорит Ребекка и достаёт телефон. — Как ты? Кажется, мы не виделись целую вечность.

Девушка пожимает плечами. Ребекка включает на телефоне запись.

— Сейчас тебя не подозревают ни в каком преступлении, — продолжает она. — Но я всё же обязана сказать, что ты имеешь право на адвоката… и право, чтобы во время нашего разговора присутствовал кто-то из родителей.

— Не хочу, — тихо отвечает Тууликки.

— С этого момента я записываю всё, что мы говорим.

— Хорошо.

— Расскажи, что случилось… Ты пришла сюда, поднялась в комнату Соланж и… теперь она в реанимации.

— Чёрт… вот чёрт…

— Расскажи, что произошло.

— Я придвинула к двери книжный шкаф… а потом резала Соланж ножом, — тонким голосом говорит она.

— Зачем? — спрашивает Ребекка и с трудом сглатывает.

— Как вы думаете? Я хотела смотреть, как из неё вытекает кровь. Я держала её телефон вот так, — Тууликки вытягивает руку над головой, — чтобы она не могла вызвать скорую.

— Ты хотела её убить? — спрашивает Ребекка.

— Она умрёт?

— Не знаю.

— Если нет, передайте ей, что я вернусь, — устало говорит Тууликки.

— Почему ты хочешь причинить боль лучшей подруге?

— Соланж? Я не хочу причинить ей боль. Я хочу, чтобы она умерла… так заканчиваются «Клоун и зеркало», — шепчет девушка.

— Что ты сейчас сказала? Тууликки, повтори.

Девушка смотрит в окно.

— Тууликки? — говорит Ребекка.

Словно ребёнок, потерявшийся во внутренней игре, она наконец понимает, что кто-то добивается её внимания, и медленно поворачивается к Ребекке. Рот расслаблен, зрачки странно расширены.

— Что это было про клоуна?

Один уголок рта едва поднимается, затем лицо снова становится апатичным. Ребекка долго пытается её разговорить, заходит с разных сторон, вспоминает их старые шутки, но Тууликки полностью замыкается и, кажется, больше не слышит Ребекку.

• • •

Сильное кровотечение у Соланж Андерссон фельдшерам скорой удалось временно остановить давящими повязками. Её срочно доставили в больницу Южного Эльвсборга; пульс был частым и нерегулярным, кожа — бледно-серой и влажной. Прежде чем она начала проваливаться в геморрагический шок, Соланж снова и снова шептала, что хочет пить, очень хочет пить.

В больнице её сразу переложили на противошоковый стол и ввели в наркоз, пока готовили массивное переливание крови и инфузионные растворы.

Инспектор уголовной полиции Ребекка Рёр проезжает мимо нескольких больших Вальпургиевых костров по дороге в отделение интенсивной терапии. У огня собрались люди; жар уносит в небо угли и искры, они кружатся вместе с дымом.

Когда Ребекка входит в палату, Соланж не спит. Она лежит совершенно неподвижно и смотрит в потолок. Обе руки зашиты и перебинтованы. Давление всё ещё низкое, но, кроме жара, состояние стабильное.

— Привет, Соланж, — говорит Ребекка. — Как ты сейчас?

— Плохо, — бормочет девушка.

— Скоро станет лучше. Но ты едва не напугала до смерти меня и маму, — улыбается Ребекка. — Скажу сразу: сейчас я здесь как полицейская, но, конечно, всё равно остаюсь твоей второй мамой. Ты это знаешь. Знаешь, что всегда можешь прийти ко мне.

Соланж поворачивается и смотрит блестящими глазами. Лицо страшно бледное, губы белые.

— Ты должна рассказать, что произошло, — говорит Ребекка.

— А что сказала Тууликки? — хрипло спрашивает Соланж.

— Сейчас я не могу этого рассказывать, потому что…

— Она врёт, — перебивает Соланж.

— Почему ты говоришь…

— Я её ненавижу!

— Почему ты так на неё злишься? — с натянутым спокойствием спрашивает Ребекка.

— Перестань защищать Туллан! Что происходит?

— Я не защищаю…

— Но ты ей веришь!

— Я тебя спрашиваю…

— Вы все ненормальные. Я не могу здесь оставаться, — говорит она и пытается выбраться из кровати.

Стойка капельницы падает, через компресс над катетером на тыльной стороне ладони проступает кровь.

Соланж, тяжело дыша, снова откидывается на подушку, а Ребекка нажимает красную кнопку вызова.

— Соланж, послушай меня. То, что произошло, очень, очень серьёзно, — с лёгким нажимом говорит она. — И если ты уверена, что Тууликки врёт… тем важнее рассказать, что случилось на самом деле.

— Тууликки говорит, что она меня порезала? Это, чёрт возьми, неправда. Я сама. Я… заблокировала дверь, порезала себя и… да какая разница, мне всё равно.

— Зачем ты хотела причинить себе вред? — спрашивает