Новый человек-невидимка - Джон Диксон Карр

– Естественно, – дрожащим голосом произнесла Марион, – такой проповеди не бывать. Уж епископ Гластонторский этого не допустит. Ах, только не говорите, что этот ваш сэр Генри убедит полковника Бэйли ему не звонить! Если уж полковник что-то задумал, то от своего намерения не отступит!

– Но что же вас так опечалило? – полюбопытствовала Стелла. – Разве что… Марион! – Ее улыбки Марион не заметила. – Уж не влюбились ли вы сами в мистера Хантера?

– Что за глупости! – бросила Марион с деланой веселостью. – Мы добрые друзья, только и всего. Просто добрые друзья!

– Боже мой, – вздохнула Стелла, – как бы и мне этого хотелось!

– Чего?

– Быть добрым другом. Хоть какому-нибудь мужчине. Но мне почему-то это никогда не удавалось.

– Но зачитывать письма! – затрепетала Марион. – Проповедовать… – Она осеклась. – Так вы пойдете со мной к викарию, Стелла?

– Думаю, нет, дорогая. Уже довольно поздно.

– Ну что ж, – воскликнула Марион, и ее глаза заблестели, – боюсь, вас ждет разочарование, Стелла. Никакой сенсации не случится – завтра Джеймс прочтет самую обычную проповедь, как и собирался: о милосердии святого Павла, я так думаю. – Ее голос зазвучал на тон выше: – Обещаю вам, Стелла! Я вам это обещаю!

– Тема сегодняшней проповеди позаимствована из Евангелия от Матфея, глава двадцать третья. – Звучный голос прокатился по церкви. – «Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры…»

День выдался погожий и ясный. Лучи солнца проникали внутрь через огромное окно на восточной стене, которое переливалось оттенками алого, голубого, желтого и фиолетового цвета. Касаясь кирпичного пола и серых каменных колонн, свидетельниц обрядов, что отправлялись здесь в течение пятисот лет, свет мерк и рассеивался. У западной стены и в алтаре, по обеим сторонам которого расположились певчие, чье присутствие выдавал лишь отблеск их белых одежд, свечи источали торжественное и сдержанное сияние, как и медные лампады, свисавшие на цепях с низких стропил.

– «…что уподобляетесь окрашенным гробам, которые снаружи кажутся красивыми, внутри же полны костей мертвых и всякой нечистоты…»

В передней части церкви, на древней резной фамильной скамье, бок о бок со своей третьей женой и сыном, напряженно выпрямив спину, сидел сквайр Том Уайатт. Служба шла своим чередом, мерно и даже как-то вяло, подобно сонливому звучанию колокола церкви Святого Иуды. Но тут что-то изменилось, будто скромное убранство церкви сотряслось от удара невидимой плети. Это случилось в тот самый момент, когда викарий взошел на расположенную с левой стороны кафедру.

– «…так и вы… – зычный голос на секунд умолк, и преподобный Джеймс Кэдмен Хантер опустил взгляд на паству, – по наружности кажетесь людям праведными, а внутри исполнены лицемерия и беззакония».

Когда он резким движением закрыл Библию, раздался хлопок, отозвавшийся гулким эхом. Выпростав руки из рукавов белого стихаря, викарий оперся о кафедру и задумчиво оглядел прихожан.

На многих лицах, что были обращены к нему с церковных скамей, читалось любопытство. Марион Тайлер, раскрыв рот от удивления, глядела на викария с ужасом и недоверием. Она успела заметить, что Джоан Бэйли и полковника Бэйли в церкви не было. Мистер Тео Булл, мясник, смотрел исподлобья, теряясь в догадках по поводу происходящего. Преподобный Джеймс, от светлых волос которого исходило сияние, а обычно румяное лицо побледнело, заговорил в мертвой тишине:

– Сегодня я хотел бы обратиться к вам весьма неформально. Я хотел бы поговорить с вами так, будто между нами нет и никогда не было никаких преград.

Возможно, благодаря тому, что говорил он мягко, по рядам скамей пробежал едва уловимый вздох облегчения. Кто-то уронил молитвенник.

– Я нахожусь среди вас, – продолжал викарий, – с мая этого года. Я стремился быть другом каждому из вас и пытался (видит Бог!) исполнять свои обязанности добросовестно, насколько хватает моих скромных сил. Некоторые из вас, – взгляд его голубых глаз переходил с одного лица на другое, – видимо, не понимают, что я хочу этим сказать. Но другие понимают – и понимают прекрасно. И я обращаюсь к ним. – В его голосе неожиданно послышался гнев: – Вы лжецы и лицемеры, равно как и те, о которых говорится в Священном Писании. И я заявляю вам это в лицо!

При этих словах все прихожане как один встрепенулись, а потом снова повисла тишина.

На задней скамье, скрестив руки, сидел Гордон Уэст. Он единственный из всей паствы не шелохнулся и продолжал пристально смотреть на викария. Лицо мистера Тео Булла стало пунцовым, как свекла; с явным неодобрением глядели на преподобного Джеймса и некоторые другие члены прихода. Последний выдержал долгую паузу, прежде чем продолжить свой монолог:

– Повторюсь: вы лжецы и лицемеры, и вам это известно. Справедливости ради замечу, что вы наверняка не хотели ими быть и по природе своей таковыми не являетесь. Но вы смолчали, когда должны были высказаться. Вы опасались, что какая-нибудь ваша маленькая и, вероятно, незначительная тайна сделается достоянием гласности. Как мне стало известно лишь вчера, еще в июле на нашу деревню обрушился шквал анонимных писем. Я являюсь здесь вашим единственным духовным наставником. Почему же вы не обратились ко мне? Почему ни один из вас не заговорил? Даже если вы питаете ко мне неприязнь, а я боюсь, что это так… – Тут преподобный Джеймс впервые запнулся.

По лицу Марион Тайлер катились слезы. В тени колонны, в ореоле отблесков света вокруг головы в маленькой модной шляпке, Стелла Лэйси скривила губы в отрешенной блаженной улыбке. В тот момент она, должно быть, выглядела как ветхозаветная Лилит.

– Даже если это так, – решительно продолжил викарий, – никакого вреда вы от меня не видели. Вы могли бы довериться мне. Автора анонимок уже давно бы схватили, и ядовитый зуб более не вонзался бы в наши тела и души. Я не стану бередить раны тех, кто понес тяжелую утрату…

Тут его взгляд упал на белое, как бумага, лицо Энни Мартин, на котором застыло странное и такое напуганное выражение, что преподобному Джеймсу стоило бы уделить этому более пристальное внимание. Он этого не сделал.

– …И лишний раз напоминать, что смерть, какой бы ни была ее подоплека, коснулась нашей общины. Но автора анонимок дóлжно изобличить, и это будет сделано. Не сомневаюсь, что вы не испытываете желания, чтобы вас и впредь уничижали и дискредитировали. Уверяю вас, что я способен выяснить, кому принадлежит ядовитое перо, но при одном условии. Если не будет соблюдено это условие, то все пойдет прахом. Мне требуется помощь от вас – от каждого из вас.

На самой дальней скамье сидел еще один человек, которого до сего дня не видели в церкви ни разу. Смуглолицый, с волосами ежиком и ухмылкой на губах, сапожник-атеист Фред