Цветы дикой груши - Алеся Георгиевна Кузнецова
Она перевела взгляд на Наталью. Женщина по-прежнему молчала, проживая сейчас что-то невысказанное, случившееся тем летом. Прабабушка выбрала исчезнуть — и выжила. Наталья, очевидно, выбрала вернуться — и осталась. Одна — сбежала. Другая — заплатила. Сад за окном был все тем же, только теперь более ухоженным и с новыми деревьями. Лишь старая груша между парком и садом по-прежнему качала цветущими ветками, как свидетель обоих событий.
Эва больше не чувствовала себя чужой. Не принятой. Не одобренной. Не вписавшейся в семью мужа. Ее больше не обижали скользящие мимоходом взгляды Натальи. Как будто эта история неожиданно сняла с нее ответственность и чужую вину. Она теперь не ждала взгляда Натальи. Не ждала одобрения и не искала в ее лице разрешения быть рядом с Федором. Потому что можно бесконечно стоять у порога. А можно открыть дверь самой. Иногда одна женщина не способна проявить любовь к другой не потому, что та плохая.
Мы порой не можем даже догадаться, что на самом деле может скрываться за невидящим взглядом свекрови. И иногда это вообще не про тебя. Эва медленно перевела взгляд на Федора. Он сидел рядом, чуть сгорбившись, будто вдруг стал намного моложе, и ему теперь было не тридцать четыре, а не больше пятнадцати. Человек, который в одно утро узнал, что его жизнь сложнее, чем он думал. А идеальный брак родителей — лишь иллюзия и тщательно выстроенный фасад.
Ей стало его бесконечно жаль. В груди разлилась странная невысказанная нежность, и Эва осторожно коснулась его руки. Чтобы он знал, что она здесь, рядом. Федор поднял глаза. В них было растерянное, в чем-то детское недоумение. И благодарность, которую он не успел оформить в слова.
Поймав это движение, с другой стороны Савицкий посмотрел на закрытую дверь Голубой комнаты. Оттуда едва слышно доносились голоса. Расслышать слова было невозможно, но голос Юли звучал твердо и уверенно, и капитан сейчас смотрел туда так, словно в этом звуке была опора. Эва вдруг поняла: для него действия Юли — тоже поддержка. Просто другая. Кому-то нужна рука на ладони. Кому-то — тишина, а кому-то — решительные действия в хаосе.
Мы все разные. Но все же в одном похожи. Нам всем нужна ласка. Тепло маминых рук. Первая улыбка, которую мы видим, когда открываем глаза в этом мире. И, может быть, все остальное в жизни — лишь попытка вернуться к ней и тому состоянию вселенской любви.
Наталья долго молчала, будто примеряла к настоящему прошлое, которое столько лет держала под замком.
— Я не планировала влюбляться, — сказала она наконец. — И тем более разрушать жизнь. Но я хотела начать свою новую.
Слова прозвучали спокойно и даже буднично.
— Это был июль. Жара. Мы ездили по окрестным деревням, изучали все, что можно было найти в музеях. Он помогал мне искать старые записи, метрические книги. Тогда еще многое хранилось просто в ящиках, без порядка. Мы поднимали пыльные папки, спорили, смеялись. А потом он рассказывал о замке, и однажды мы нашли ноты. Он тоже ходил в музыкальную школу и тоже играл. Не так, конечно, как я. Но нам было все равно. В органе не хватало регистров, и вместо звуков временами мы слышали пустые хлопки от нажатия клавиш. Но это не мешало играть в четыре руки и смотреть, как в витражах застревает солнце.
Это было очень необычно. Он не хотел меня исправить и не смущался, если я была резкой при людях. Мобильных тогда не было, и я впервые в жизни почувствовала счастье быть недоступной.
Она посмотрела на мужа прямо.
— Я сорвала концерт в Малом зале филармонии.
Никто не шелохнулся.
— Позвонила с почты подруге. Попросила передать, что не приеду. Она всегда к тебе относилась… тепло.
Кирилл Федорович не повернулся.
— Не было ничего, — сказал он глухо.
Наталья кивнула.
— Мы потом об этом не говорили. Как будто такого не могло случиться с нами. Она провела ладонью по столу.
— Ты уладил историю с филармонией. А я в это время играла в районном доме культуры. Люди сидели на деревянных стульях. И мне казалось, что я дышу вместе с музыкой.
Она закусила губу и продолжила.
— На следующее утро я решила поехать домой за вещами. Он хотел поехать со мной. Но его вызвали в соседний район, там что-то случилось.
Наталья задержала дыхание.
— Я приехала. Собрала сумку. Стояла в прихожей. Долго… И не смогла уйти.
Она подняла глаза.
— А через неделю поняла, что беременна.
Теперь она словно не замечала, что в комнате их было пятеро, и обращалась снова к мужу.
— За те месяцы, пока меня не было, ты впервые начал меня защищать… Это было так необычно… Ты сказал семье, что я уехала в Карелию в экспедицию. Собирать музыкальный материал. Что мы поссорились из-за графика, но это рабочий момент.
Кирилл не отрицал.
— Ты впервые сказал им, что это моя карьера, а не их проект. А сам искал меня по всем адресам, которые приходили в голову. Но искать здесь ты не мог. Потому что о моей семье мы тоже никогда не говорили. Мы вообще много о чем не говорили.
Отец Федора тяжело вздохнул. Эва заметила, что Федор и Савицкий посмотрели друг на друга, и в этом взгляде не было больше борьбы. Возможно, там было сожаление, но она не понимала пока до конца. Наталья развернулась ко всем.
— Отец сказал, что это была ошибка. Просто ошибка. Мы начнем все сначала.
Федор вздохнул. И Наталья снова посмотрела на мужа.
— Ты не спросил, чей это ребенок. Ты даже не посмотрел на меня так, как смотрят мужчины в таких ситуациях.
Она перевела дыхание.
— Ты сказал: «Это не имеет значения. Я решу все».
В столовой стало тяжело дышать.
— На следующий день ты оформил перевод на год. В Норильск. Твоя мать устроила скандал, что мы два идиота, которые губят блестящую карьеру. Она не понимала, как можно