Цветы дикой груши - Алеся Георгиевна Кузнецова

В столовой снова стало слышно, как где-то в глубине замка хлопнула дверь. Свет из витражей сместился, лег на край стола и на плечо Савицкого. Наталья медленно подняла глаза.

— Чтобы тебя не лишить будущего, — произнесла она.

Никто не шелохнулся. Федор моргнул, будто не сразу понял смысл. Савицкий поджал губы точно так же, как всегда это делал Федор. У Эвы защемило в груди. Она всегда отмечала их сходство, хотя оба были совсем разными. Но никогда у нее не могло возникнуть мысли, что они братья.

— Будущего? — переспросил Федор, приподняв бровь так высоко, что черты лица исказились.

— Твоего, — уточнила она.

Ее голос оставался ровным, но в нем больше не было прежней непроницаемости. Он звучал так, словно каждое слово давно было прожито и отрепетировано внутри. И вот настало время выйти этим словам наружу.

— Если бы я этого не сделала, — сказала Наталья, — тебя бы никогда не было. Ты бы не родился…

Эва почувствовала, как воздух в легких будто закончился. Савицкий не двигался. Только плечи его чуть напряглись, едва заметно, как если бы он готовился к удару, который уже произошел.

Федор медленно опустился на стул рядом с Эвой.

— Объясни, — сказал он.

Наталья закрыла глаза всего на секунду. Когда открыла, взгляд стал тверже.

— Я приехала сюда одна. Это был не отпуск. Точнее, формально, да, отпуск. Но мы поругались с отцом.

— Вы никогда с ним не ругались.

— Это потом мы никогда не ругались. А тогда… Нашему браку едва исполнилось два года, и мы казались друг другу выходцами из разных галактик. Он — из семьи, где за столом спорили о Пушкине и цитировали Чехова. А в моей семье говорили, как дожить до зарплаты.

Она усмехнулась одними уголками губ.

— Он сделал меня своим проектом. Его семья — инвестицией. Я быстро научилась говорить правильно, одеваться как принято и держать спину правильно. И перестала понимать, где во всем этом я.

Кирилл Федорович нервно дернул губами и отвернулся. Наталья поставила локти на стол и растерла руками виски. Браслеты тонко зазвенели.

— Кирилл поручился, что я не буду ничем отличаться от породистых профессорских дочек. И надо признать, у него получилось, — криво усмехнулась она. — Но чего мне это стоило… А впрочем не важно. Через два года меня было не узнать. И даже его мать наконец согласилась, что нам можно задуматься о детях.

— Мать? — Эва выпалила это машинально и теперь сожалела о вырвавшемся слове. Федор взял ее за руку, но ей показалось, что он сейчас больше держится сам, чем держит ее.

— Свекровь сказала, что мы доказали свою состоятельность и имеем право подумать о ребенке. Сказала, что уже договорилась с деканом. Мне не придется уходить в академический и я смогу закончить в срок.

— Бабушка всегда была такой и вас это никогда не напрягало, насколько я помню, — поежился Федор.

— Я не знаю, что тогда со мной случилось. — Наталья приподняла подбородок и в лице ее появилась сталь. — Но я сказала нет.

Она помолчала, окунаясь в старые воспоминания.

— Сказала, что хотела детей сразу после свадьбы, но раз семья решила, что нет, то теперь их точно не будет, пока я не получу диплом. И к тому же, я уже начала концертировать. Почувствовала вкус своего положения… С поддержкой семьи я быстро стала главной надеждой факультета, — усмехнулась она и поправила съехавшие бусы.

— Мы стали ругаться. Кирилл организовывал мои концерты, договаривался с журналистами, которые придумывали всякие небылицы о моей уникальности… А дома мы так страшно ругались… Дошло до того, что однажды я разбила семейный немецкий фарфор. Я поняла, что либо я выживаю в этой системе, либо исчезаю.

И я выбрала исчезнуть. Собрала вещи и уехала на вокзал. Там сидела и не знала, куда дальше. А потом решила, что много раз собиралась поехать в замок, с которым была связана какая-то замалчиваемая история в семье. Мне вдруг ужасно захотелось найти правду. И я позвонила.

— В замок? — вдруг уточнил Федор.

— Нет, сомневаюсь, был ли тут вообще тогда телефон. Но пришла мысль позвонить в милицию. Это же был еще Советский Союз. И мы по любому поводу спрашивали у милиции. Как пройти или… Трубку поднял молодой парень. Он сперва удивился и никак не мог понять, чего я от него хочу. А потом сказал: «Приезжайте, я встречу вас на вокзале и помогу.»

Так я познакомилась с Виталием.

— Это было лучшее лето моей жизни, — сказала Наталья. В столовой никто не шелохнулся. Даже свет из витражей будто остановился, застыв на краю стола. Она сейчас смотрела не на Федора. И не на капитана. Взгляд Натальи Алексеевны уперся в застывшее лицо мужа.

— Прости, Кирилл.

В ее словах не было пафоса или вселенской трагедии. Так говорят человеку, с которым прожили почти всю жизнь. Кирилл Федорович медленно поднял голову. На лице его было усталое недоумение, как у человека, который всю жизнь считал, что контролирует обстоятельства, но несколько месяцев пустили под откос то, что он строил. Наталья едва заметно улыбнулась. И Эва поняла, что именно эта улыбка, которую она видела впервые, когда-то покоряла комиссии и залы.

— Прости. В то лето я не была больше ни чьим-то проектом, ни чьей-то надеждой. Я впервые была собой. И заплатила за это.

Федор вздрогнул. Савицкий был неподвижен, но пальцы его медленно сжались.

— Он встретил меня на вокзале, — продолжила Наталья. — У нас не было ни смущения, ни неловкости. Он ничего не знал обо мне, кроме того, что я хочу найти правду о постыдной легенде. В семье перешептывались, но детям не рассказывали. А потом уже и спрашивать было не у кого.

Она на секунду закрыла глаза, словно возвращаясь туда.

— Он не знал, что обо мне пишут в газетах. Впервые кому-то было все равно, кем меня считают другие.

Кирилл не отвел взгляда.

— Мы гуляли по этому саду. И парку, — сказала она. — Он в то время был таким заросшим. Не сравнить… Я тогда впервые увидела дикую грушу. И подумала, что если дерево может расти там, где его никто не сажал, значит, и я смогу.

Эва смотрела в окно и представляла, каким этот сад был много лет назад. И вдруг она ясно увидела другую женщину — не маму Федора, а свою прабабушку Алену. Ту, которая была здесь служанкой. Ту, которую проиграли в карты, как вещь,