День до вечера - Геннадий Михайлович Абрамов

Неловко себя чувствовал, виновато как-то. Старый уже по клубам ходить. Пожалел, что дома не остался.

У колонны, местечко себе укромное нашел, чтоб внимания не привлекать. Отсюда через забор из длинноволосых голов на оркестр смотрел, на танцующих. Незнакомый парень (видно, из города, с той стороны), певец, на чужом языке песню пел, остальные с гитарами и еще барабанщик ему подпевали. Ничего, стройно и бойко выходило у них; правда, слов не понять и громко очень. Чем-то эта новая диковинная музыка Сокова будоражила, раздражала, а когда не сердит, как сейчас, делала настороженным, точно опасность рядом.

Нашел, что искал, — Верка в кружке прыгала. Их там человек семь было, своих ребят, парней и девчонок, и Максим с ними, и Оля, и Никитка Нужин, малый хулиганистый, тоже вздыхатель. Чудно танцевали, нарочно безобразнее друг перед другом изламывались, движения стыдные, непристойные — Соков подумал, что во времена его молодости ни одна девушка не решилась бы публично так бедрами поддавать, враз бы осудили за блуд и срам.

Верка и тут всех лакомее, в бледно-розовом своем, любимом платье, мини. Ножки долгие, ровные, резвые — знает, паразитка, что напоказ выставлять.

— Эй, Потап Иваныч! — Максим высмотрел, замахал руками. — Иди к нам, Потап Иваныч, спляшем!

Верка вышла из круга, пробралась к Сокову, разгоряченная.

— Танцевать пришел?

— Не, Вер. Так поглядеть. Скучно одному дома сидеть.

— Раз пришел, пошли, — схватила за руку, потащила в круг.

Соков застеснялся, заупрямился:

— Не надо. Куда мне на старости лет, что ты.

— Ты не старый. Пойдем.

— Не шути надо мной.

— И не думала. Пошли.

— Ну, Вер. Не позорь. Вам смех, а мне стыд один.

— Это еще неизвестно, кому стыдно.

— Ты о чем? — насторожился Соков, и брови к носу свел.

— Ни о чем, проехали. Пошли, тебе говорят.

— Да не умею я так-то вот, — и показал, повилял корпусом.

Верка громко, напоказ, рассмеялась. Стихнув, сказала игриво:

— А мы по-старому с тобой, хочешь?

— Ну, куда мне. И ботинки, гляди, мокрые.

— Я хочу! — тихо, сердито сказала Верка и повелительно, звонко туфелькой по паркету топнула. — Слышишь? Я хочу с тобой танцевать!

Соков понял, что ей зачем-то нужно вытащить его, а если нужно, стало быть не отстанет, и бесполезно упрямиться.

— Ну, позорь старика.

Верка ввела Сокова в круг, развернулась к нему, сама положила руки его себе на талию, а свои любовно на плечи ему вскинула.

— Мы так походим, правда?

— Давай.

Вокруг бесились, толкались. Соков локти расставил и, поворачиваясь, следил, чтоб скакуны эти в него бились, Верку б не задевали. И он, и она знали, что на них смотрят — и те, что стоят, и те, что танцуют. Соков нехорошо себя чувствовал, скованно, хотя Верку приятно было держать, чувствовать рядом, как бы своей. Он мутным взглядом выхватывал чьи-то подпрыгивающие плечи, лица, волосы и все ругал себя, что пришел. Верка ласкалась, оглаживала ему плечи, шею, снизу томно в лицо засматривала. Соков понимал, что это она нарочно делает, не для него, а для тех или кого-то, кто сейчас на нее смотрит, и оттого конфузился еще больше. Шалая какая-то, будто выпила. Когда она голову ему на грудь положила, отвердел весь, набычился и сказал просяще:

— Встань как следует, Вер.

— Не-а.

— Смотрят же. Что подумают?

— Они и так думают.

— Ну, все-таки… Вер.

— Не-а.

Верка говорила, не отнимая лица от его груди, и под рубашкой в том месте, где были губы ее, Сокову горячило.

— Я нравлюсь тебе, дядя Потап?

— Чудной вопрос, — забеспокоился Соков. — Ты же, считай, дочь мне.

— Нет, я не о том. — И она откинула голову.

Он вздрогнул. Глянул на нее и — глаза увел, смолк.

— А я знаю, что нравлюсь, — Верка рассмеялась, довольная своей смелостью и тем, что так его ошарашила. — Знаю. И все знают.

Соков перестал танцевать и руки опустил. Глазами зашарил поверх ее головы. Лицо растерянным сделалось, жалким — не понимал, за что его так ударили. И весь как-то сник, сгорбился и посерел.

— Ну, что ты? — Верка впервые за весь вечер искренне заволновалась. — Что я такого сказала-то? Что? Новость для тебя разве?

Соков опустил мягко руку ей на плечо и, отвернув голову, сказал:

— Танцуй, Вер. Танцуй.

И раздавленно, не замечая тычков танцующих, стал выбираться из круга.

Дома переоделся, поставил ботинки опять сушиться, носки простирнул, повесил на горячую трубу в ванной.

Пусто. Марфа еще от Пани не вернулась.

Заслонялся по комнатам. Курил, переживал.

Нехорошо. Прямо хоть из дому беги.

А куда уйдешь? Некуда.

К Татьяне, первой жене, в Новокузнецк? Прийти, пожалеть?

Нет, не жалко ее, нет. Ничего не осталось к ней, кроме досады. Не жил — мучался. И что — опять в петлю? Нет, что отрублено, того не вернешь. Ушел и ушел. Детей, правда, жалко, но ничего, большие уже, на Кольку два года осталось платить, на Павлика четыре. Проведать съезжу, а жить — нет.

Да и не ждут его там.

И куда тогда? К Сеньке, дружку? Санитаром к нему, как в вытрезвителе?

Некуда. Даже на время, чтобы снова в себя прийти — некуда.

Вот напасть-то. И откуда навалилось? Зачем?

И Марфа хорошая, любимая. Славная баба, добрая, умная — жизнь, считай, прожил, а не знал, что такие бывают. И хозяйка знатная, дом крепок. И работа интересная, душу задевает, кормит сытно.

Опять менять?..

Соков чай себе приготовил. Со стаканом в большую комнату пришел, телевизор включил.

По четвертой программе фильм шел. Стреляли, на конях скакали, басмачей, что ли, ловили. Только стал забываться маленько, как в дверь зазвонили. Всполошно — Веркин почерк.

Нехотя, решив, что разговаривать с ней не станет, открывать пошел.

Она, точно. Влетела — пальто распахнуто, лицо озабоченное.

— Там Максима сейчас изобьют.

— Где?

— Внизу, у подъезда. За нами от клуба увязались, четверо. Не пускают его, бить хотят.

— Ну, это мы не допустим, — Соков, как был в тапочках, так и заспешил на улицу. — Сиди дома, — Верке наказал. — Не выходи.

И спустился с третьего этажа.

Успел, аккурат к разгару.

— А ну, посторонись!

Всех узнал, четверых, да и они его узнали. И разбираться не стал что к чему. Растолкал, Максима сгреб и за себя спрятал. Рявкнул, чтоб шли по домам, и вдобавок для острастки матом, как соусом, полил. Осерчал вроде, гневный. А про себя: дохляки, шум один. Нет-нет, да и вниз глянет, чтоб посуху, по твердому ступить, в тапочках.

Остыли малость, свяли. Никитка Нужин, самый из них паршивец, забубнил, храбрясь теперь так только, из остатка, чтоб среди солдат своих цену