«Индекс» без индекса - Федор Федорович Шахмагонов
На том дело и потеряло бы интерес, если бы Снетков не занялся семьей Значковских. Откопал он следы розысков скрипки в милиции. Вот он и ответ, откуда у Значковской появились деньги для приобретения дачи у академика, вот почему она легко смогла оставить работу в 1943 году. Она, конечно, перепродала скрипку. Но кто же, кто же в сорок третьем году мог ей дать настоящие деньги за такую вещь? Кто мог быть тогда столь богат и смел? Во всяком случае, музыкант, профессиональный музыкант никогда не купил бы этой скрипки...
Идти к Значковской было бы преждевременно: можно было всполошить и растревожить весь улей. Решили розыск скрипки начать через Шеврову. Выяснилось, что на старости лет она занялась разведением белых мышей и продажей яблок из своего сада. Яблоки продавала не на рынке. Мочила и торговала ими возле пивных. Выходило дороже.
Старушка — «божий одуванчик», в чем только жизнь теплится. Худенькая и сгорбленная, с пергаментным, желтым лицом, словно бы от недоедания. А может, и действительно от недоедания: в этой породе встречаются скупцы, которые при огромных деньгах в кубышках от жадности сами себя голодом морят.
Она, конечно, поняла, в какое ее привезли здание. Мы предупредили, что неприятности ей не грозят и от нее требуется одно — рассказать правду о судьбе скрипки, которую важно найти.
Рассказ выглядел вполне правдоподобно. Скрипками она никогда не торговала и считала делом пустяковым. Да и предложить-то скрипку некому было. Не имела она таких знакомых. Правда, сказала о скрипке доктору, живущему рядом с ней в дачном поселке, слыхала, этот доктор даже известный московский профессор. Доктор ее на смех поднял. Сказал, что связалась она с какими-то жуликами, что никак невозможно, чтобы такая скрипка кем-то продавалась. «Ну, — думаю, — старик Урляпов — дурак, так с него спроса нет, и я с ним в дуры попадаю...»
— Поезда тогда как ходили... Не по расписанию... Долго стояли на станциях, пропускали воинские... Я, что мне теперь таиться, за картошкой в рязанские деревни ездила. За картошкой, за салом и за прочими продуктами. Кормиться надо было? А я одна осталась. Сына убили в первый же месяц войны. На заставе в пограничниках служил. В деревне купишь за одну цену, в городе продашь за другую... Вот и жила и все по поездам сновала. А в поезде скучно... Разговорами пробавляемся. Вот и рассказывала, как меня дурой старик сделал... А как прозывается скрипка, так я до сих пор не помню. Рассказала я этак-то в темноте своим соседкам по купе, одна меня потом в Рязани отводит в сторону. «Ты, — говорит, — об этой истории помалкивай, а скрипку предоставь, может, и правда каких денег стоит... Сколько бы там ни стоила, а выручка будет». И адресок мне свой дала. На улице Левитана в Москве жила, есть в Москве такая улица...
Так мы и подошли с Шевровой к ее встрече со Значковской. Фамилию своей обидчицы она запомнила, как и все обстоятельства продажи скрипки. Обижена она была по-крупному, а жаловаться некому. Два раза встретилась с гражданкой Значковской, а затем та ей деньги вручила — десять тысяч рублей и наказала из рук в руки передать хозяину. Ей куш обещала выдать, когда доставит скрипку.
Скрипку смотрела не Значковская. Шеврова называла ее в своем рассказе «барынькой» («барынька», по ее словам, была совсем не главной фигурой в этой истории). Скрипку смотрел ее «хахаль», человек из себя видный, породистый и, видать, «большая шишка».
Он долго рассматривал скрипку, даже струны на ней попробовал и «отвалил» ей пять тысяч рублей сверх тех десяти, которые она отвезла старику в деревню.
Довольна спекулянтка по-первому была крайне. Никак не думала, что пустое дело принесет такой барыш. А потом под ложечкой стало сосать: не продешевила ли? Жила, как мы уже упоминали, в Подмосковье. И надо же такому случаю: покупает ее «барынька», Значковская то есть, дачу в их поселке. «Дачу царскую... Это все с той скрипочки, не иначе». Вот и затаила с тех пор на нее злобу.
— А почему же вы думаете, — задал ей вопрос Снетков, — что дача куплена с той скрипки? Может быть, у нее и без того деньги были?
По-своему Шеврова была наблюдательна, профессия у нее такая, что к некоторым деталям взгляд оказался прилипчивым.
Она очень логично объяснила, что познакомилась со Значковской, когда той было не до дач. Тряслась «барынька» в таких же теплушках, как и она: ехала выменивать свои платья на картошку.
— И хахаль-то ее, хахаль, тот самый, что скрипку для себя брал, с ней и дачу покупал. Сам выбирал, сам с прежними хозяевами рядился... Для своей любушки покупал, от семейства своего в глубокой тайне... никак я вот только не добралась до его имени и фамилии...
И последний вопрос к неожиданному свидетелю:
— Скажите, Шеврова, а вы узнали бы по фотографии человека, который у вас скрипку купил?
— Узнала бы! — твердо ответила она.
Пришлось ей посидеть и подождать в приемной.
Снетков быстро доставил фотографии профессора Старцева времен войны. Показали мы ей для опознания несколько фотографий. Среди них была и фотография профессора Старцева. Замерли я и Снетков в ожидании. Сразу и не колеблясь указала она на Старцева. Вот он, ее обидчик, он купил скрипку, он на этой скрипке нажил деньги, он купил дачу своей «барыньке»!
Поблагодарив за помощь следствию, проводили мы ее и задумались. А ведь было над чем задуматься! Ученый, профессор Старцев — и вдруг в роли перекупщика скрипки! Для себя покупал? Зачем? Пятнадцать тысяч — это, в конце концов, не очень-то большие деньги, но зачем? Никто у него в доме не музицировал. И он уж точно знал, какую вещь в руки брал, к чему прикасался! Это не Шеврова.
Купил и продал? Опять все тот же вопрос, с которого и начали. Кому продал? Кто мог в нашей стране для себя купить такую вещь? Ее с превеликой охотой увезли бы за океан, не поскупившись на деньги. Профессор в роли спекулянта? Это уже двойная нелепость.
Биография для анкет, для предисловий к его книгам ни на один из вопросов, которые нас волновали, не давала ответа.
Вот одна из его последних автобиографий. Пожалуй, самая подробная. Для Академии наук.
«Родился