Песни джиннов - Роман Валерьевич Михайлов
8 ноября
У меня есть давний друг, он похож на облако. Иногда он закрывает глаза и повторяет одну и ту же фразу, пытаясь попасть в нее, словить равновесие. Пока не попадет, не может дальше говорить. Он часто оказывается «не здесь», его похищают привидения, затем возвращают на место. И вот он ночью написал письмо, я проснулся в четыре ночи, сразу же прочел. Он написал, что Юра скончался в психиатрической больнице.
И даже неважно, что я не знал этого Юру. Стало больно за него. Там грустно и тяжело. И зеленый свет.
В апреле, когда готовился к съемкам, приехал в больницу к знакомому врачу, в принудительное отделение, и в самые жесткие палаты внутри него. Привязанные люди кричали и ждали. Что там еще было… Это даже не жуть. Спросил врача, каково ему годами там находиться. Он ответил, что эти страдания не такие уж ужасные, как кажутся, все эти люди у стен в основном спят, да и те, что бродят по коридору, тоже спят, здесь спит вся природа и медсестры, а врачи занимаются в основном заполнением бумаг и отчетностью.
Ладно.
На улице вихри из стрекоз, солнце плавит округу, буйвол перемещается от тени к тени – все как обычно.
Узнал поговорку: Kos-kos par badle pani, char kos par vani.
Тут, действительно, языки перетекают друг в друга. Иногда удивляешься, почему он так своеобразно говорит на хинди… а дело в том, что он просто использует слова из хинди, а грамматическую структуру берет из своего родного языка.
То же самое делаю я сейчас. Беру фрагменты чужой культуры и погружаю их в «свое». Получается нечто диковинное. Конечно, я должен снимать кино не об индийских полях и песнях, а о своих болотах, туманных деревьях, колдунах и карточных шулерах, или о бедных людях, выглядывающих из хрущевок. В Индии я сам как чудо света – бледное и нелепое. Остальные наши здесь выглядят еще смешнее, они даже не понимают языка, они бродят по улицам как хмурые пятна, не нашедшие покоя в своей земле.
Но как есть. Почему-то мы здесь оказались. Надо сделать что-нибудь интересное.
Все это напоминает затянувшуюся галлюцинацию. Такое начало. Мне четырнадцать лет. Мы идем по песчаной дороге с Э., смотрим на дымное небо, подъезжает человек на велосипеде, говорит, что мне стоит заняться медитацией. Дальше все проносится, как калейдоскоп: бусы, четки, пуджи, павлины в книжках, зарытые гирлянды в Аллахабаде, кричащие женщины в синих сари в Гувахати, призраки около ашрамов, собаки с красными мордочками в Тарапитхе, поезда в Бенгалию и обратно, мумбайские мосты, переплетенные провода над головами, абхишека, сиреневые дома, темные поезда, песни джиннов.
И вот, я здесь. Или нет. Внутри галлюцинации трудно понять, «где» кто-либо находится. Позанимался медитацией. Тот человек на велосипеде щелкнул меня по носу и все, завтра в школу не пойду, я режиссер, снимаю кино в Индии, а в начале девяностых к нам завезли сильные галлюциногены.
Город гладил нас тьмой, да так, что кожа дрожала – это про 17 января. Мы приехали в Аллахабад. А когда уезжали, я плакал, стоя поодаль. Там не просто закопана моя тайна, там нечто сущностное, темный дом. Возможно, там живет мой призрак, и никуда оттуда не выезжает. Когда оказываюсь там, мы встречаемся, но не явно, а становимся тенями друг друга.
Этот призрак где-то таится. А проходя по улицам с кострами и закутанными людьми, порой, когда черная пыль останавливается, можно услышать его дыхание. Он дышит, как и ходит – тихо-тихо.
Днем разморило, я упал на подушку и исчез.
Там было серое блуждание внутри, затем точеный шарнирный человек в шляпе с приклеенной улыбкой, блестящие глаза мистера Пури в углу. Нырнул в этот блеск и растворился. Когда проснулся, оказалось, что проспал всего несколько минут. Как там идет время, тоже непонятно.
9 ноября
Сегодня мы сидели в ночи на церковной лестнице. На небе висела половина луны, а рядом горел красный крест.
Драматургически меня мало что так впечатляет, как Деяния. И всегда так было. Как только узнал о существовании этого текста, показалось, что в нем содержится какое-то волшебство. Так и случилось. Вознесение, создание церкви, Пятидесятница, тень Петра исцеляет людей. И лишь в конце седьмой главы появляется Савл, причем как свидетель сцены. И ничто не предвещает, что это главный персонаж книги. Затем трижды случится описание одного и того же события – чуда, произошедшего в его путешествии из Иерусалима в Дамаск. Три раза описывается одна и та же история. Такое есть еще хоть в одной книге Библии?
Рассказал об этом Л. и Ю., отметив, что хотел бы попробовать выстроить иную нарративность, чтобы в первой трети фильма не было ясно вообще, кто является главным героем картины, чтобы мы погрузились в атмосферу и стихийные взаимоотношения и первичное повествование не велось через кого-либо конкретного. В наших фильмах такого еще не было, мы сразу обозначали героев и прикреплялись к ним. Самое близкое из того, что мы пробовали в этом ключе – это фильм о любви. Там ключевые персонажи не задаются четко, а скорее спонтанно выносятся из среды, главную героиню мы впервые встречаем лишь на шестнадцатой минуте повествования и не догадываемся, что это она. Но при этом герой проявляется на первых же кадрах. А здесь хочется его вывести из общего движения не сразу. В первой части пусть он появляется лишь эпизодически, не особо обращая на себя внимание.
Л. сравнил этот подход с картинами Брейгеля, с попаданием зрителя не с той стороны. Как в «Падении Икара» непонятно, где Икар, или в том же «Обращении Апостола Павла». Ты заходишь в театр через служебный вход и смотришь спектакль из-за кулис, замечая при этом то, что обычный зритель не должен видеть. Оказывается, что разглядывать повторяющего текст актера, нервно бродящего туда-сюда, интереснее, чем происходящее на сцене.
11 ноября
Вам хочется во время просмотра фильма подбежать к экрану и погладить лицо персонажа?
Сегодня ехали на такси по дороге. Прямо перед нами опустился шлагбаум, скопились мотоциклы. Один человек торжественно слез с мотоцикла, пролез под шлагбаумом и принялся поливать рельсы водой из бутылки, будто ритуально, совершая омовение дороги для прибывающего поезда. Вылил все содержимое, гордо посмотрел на остальных.
В ночи позвонил Р., проговорили два часа. Он боится выехать из Америки, у него там такое положение, что обратно