Свадебные люди - Элисон Эспач

— Поздравляю, — сказала Фиби мужу. — Это правда здорово.

Фиби улыбнулась и поцеловала Мэтта в щёку. Сжала его руку, словно потом собиралась затрахать до полусмерти; может, и собиралась. Может, он заметит сообщение, потянет её наверх, и сегодня окажется тем самым вечером, когда всё изменится, когда она наклонится над кроватью, а он возьмёт её сзади. А может, они будут лицом к лицу, глядя друг другу в глаза, как тогда, когда только влюбились.

— В феврале на ужине в честь лауреатов придётся произнести речь, — сказал муж.

— Речь — это плохо?

Если бы в феврале речь предстояло произносить Фиби, это было бы очень плохо. Она стала ненавидеть необходимость каждый день стоять перед студентами: все молча ждут, когда она докажет, чего стоит. Разве вчера не доказала? И позавчера? Зачем каждый день просыпаться, чтобы снова доказывать, если, кажется, совершенно неважно, сколько раз ты уже доказала? К концу занятия она выматывалась, и легче становилось только дома, за бокалом вина.

— Речь — это прекрасно, — сказал Мэтт. — Нам нужно чего-нибудь ждать с радостью.

Он был прав. Ждать с радостью было нечего; ради этого они и затеяли отпуск.

— Держи. — Он протянул ей бокал шампанского. Тонкий, хрупкий. Даже держать его было тревожно. — Знаю, для повышения эта премия, в общем-то, ничего не значит, но хоть немного помочь должна.

Когда-то целью мужа было жениться на ней и завести детей. Теперь он всеми силами стремился к повышению.

— Конечно, — сказала она. — Всё идёт в зачёт.

— За нас.

Она выпила.

— Хорошее шампанское, — сказал он.

Она не могла не отметить: за всю историю своей жизни её муж ещё ни разу не покупал плохого шампанского.

— Да, — сказала она. Первый глоток шампанского она и правда любила. Первый глоток всегда возвращал её к жизни. В парк, где они впервые подняли бокалы как муж и жена. На тёплые заснеженные балконы в новогоднюю ночь. Но второй и третий глотки всегда были такими сухими, что снова её убивали. — Правда хорошее.

Её муж — какой выдающийся учёный. И студенты его обожали. Вечно толпились у его кабинета, с горящими от восторга глазами, говорили: «Он гений и при этом даже не мудак». И ведь правда. Он много знал. Говорил на трёх языках и мог подолгу беседовать о чём угодно: о культуре пития в Древней Греции, о местной политике Сент-Луиса, о кровяном допинге на Олимпийских играх, о том, что за птица прилетела к их кормушке. Его ум был одной из причин, по которым она в него влюбилась. Но её раздражало, как молодые женщины поклоняются его уму: её уму никто не поклонялся. Он вызывал либо удивление, либо неодобрение. Даже Боб больше не был поклонником.

«Знаешь, в чём твоя проблема, Фиби?» — спросил Боб за несколько дней до этого. Формально теперь он был её коллегой, а не научным руководителем и больше не обязан был беспокоиться о её публикациях. И всё же беспокоился. Фиби понимала. Она тоже беспокоилась. После защиты прошло десять лет, а она всё ещё здесь, в том же университете: ходит по тем же коридорам, преподаёт вне штата, так никуда и не продвинулась, в отличие от остальных с её курса, так и не сумела превратить диссертацию в настоящую книгу. Она не знала, в чём её проблема, и ненавидела себя за то, как жаждет услышать ответ Боба. Сколько жизни она уже провела вот так, ожидая, пока кто-то другой вынесет ей окончательный вердикт? В этом и была её проблема, она знала. Но Боб сказал: «Ты слишком много думаешь», — и это её по-настоящему удивило. Разве это плохо? Разве не в этом весь смысл научной работы?

Мэтт увидел сообщение только потом, в постели.

— Чёрт, — сказал он. — Я не заметил. Прости.

Извинился, но прикоснуться к ней не потянулся. К тому времени ей было уже так стыдно, что она сменила тему.

— Надо забронировать «Корнуолл», — сказала Фиби.

— А? — спросил Мэтт.

— Отель. На весенние каникулы. «Корнуолл».

— Это который дорогой?

— Очень дорогой.

— Настолько, что придётся перезакладывать дом?

— Восемьсот за ночь.

— Это… слишком, Фиби.

Но разве не в этом весь смысл? Чтобы слишком? Чтобы безрассудно? Расточительно? Делать всё, что им, чёрт возьми, вздумается, — ведь если детей у них быть не может, то хотя бы можно в своё удовольствие спустить накопления со счёта, который Фиби открыла для их детей десять лет назад?

Фиби это было нужно. Но она чувствовала: ему уже нет. Сегодня он передумал. Получил премию. У него теперь было своё приятное событие, которого можно ждать, и за него даже не пришлось платить. Он его просто заслужил. Как же, наверное, ему сейчас хорошо: он снова заработал себе достойное место в мире.

— Почему бы просто не поехать в Озарк? — сказал Мэтт. — Нам там всегда нравится.

Фиби посмотрела на тёмный потолок. Её охватила паника, как в детстве, когда теряешься в супермаркете, оглядываешься и понимаешь: все мужчины в городе чем-то похожи на папу. На всех одинаковые джинсы.

— Нет, — сказала Фиби.

Они всегда ездили в Озарк. В Озарке провели медовый месяц, в Озарк ездили на весенние каникулы. Долгие прекрасные походы давали Фиби достаточно поводов гордиться собой, чтобы вечером с удовольствием выпить в счастливые часы. Фиби всегда казалось, что веселье нужно заслужить, что отпуск тоже должен быть работой, требовать горы снаряжения.

Но Фиби устала от работы. Теперь вся жизнь казалась работой. Даже то, что раньше доставляло больше всего радости: читать летом, кончать во время секса, разговаривать с мужем за ужином. Теперь всё это нужно было делать на отлично, доказывая, что всё нормально. Что и без ребёнка они будут счастливы. Что и без книги десять лет, потраченных на попытки её написать, прошли не зря. Потому что верить в это становилось всё труднее. Почти каждый вечер она оглядывалась на все свои исследования, таблицы, журналы, статьи, уколы и думала: какого чёрта?

— В Озарк ездят семьями, — сказала Фиби Мэтту.

Там было полно детей, запускающих воздушных змеев. Родителей в одинаковых шляпах, которые гуляли по лесу и ели фруктовый лёд в цветах американского флага.

— Мы семья, — сказал Мэтт.

— Но семьи у нас нет.

— У нас есть Гарри.

Гарри был их котом. Перед сном