Утесы - Джули Кортни Салливан
Гостям она об этом, естественно, не говорила.
«Только умоляю, никаких сцен при наших друзьях», – предупреждал Пол, когда звонили в дверь.
«Не будет сцен», – обещала Женевьева. Хотя «наши друзья» на самом деле не были ее друзьями. Это были друзья Пола по колледжу, приходившие с женами. Его клиенты и коллеги. Случайные люди, с которыми Пол познакомился на поле для гольфа.
Она провела рукой по трещине в стене. Женевьева несколько недель выбирала цвет и наконец остановилась на светлом оттенке серого. Он назывался «тень». В каждой комнате она переживала момент истины, когда краска высыхала и проявляла свой настоящий цвет. Только тогда Женевьева понимала, правильно ли выбрала тон. Мятный в гостевой ванной оказался ужасным. Настолько ужасным, что через неделю Женевьева перекрасила стены в белый. А вот результат в коридоре наверху ей понравился. Но что делать с трещиной? Теперь маляр сможет приехать и заделать ее лишь через несколько недель, а то и месяцев; сама Женевьева не решится это сделать. Она внесла этот пункт в список всего, что успело сломаться и испортиться после реставрации и теперь нуждалось в повторном ремонте. Женевьева догадывалась, что этот список станет бесконечным.
Маленькая комната сына находилась за потайной дверью: закрытая створка полностью сливалась со стеной. Не было ни кромки, ни дверной ручки. В доме было еще несколько спален, более просторных, но Бенджамин выбрал эту. «Ему понравился уют, – подумала Женевьева. – И то, что комната такая необычная».
Сейчас она слышала его сладкий голосок. Бальзам для ее ушей.
Женевьева глубоко вздохнула.
– И что она сказала? – кажется, спросил Бенджамин, а через секунду захихикал.
Женевьева оставила его в комнате полчаса назад, осторожно встав с узкой кровати и стараясь его не разбудить. Бенджамин не умел засыпать без нее. Пол говорил, что она его балует и четырехлетний мальчик уже должен укладываться самостоятельно.
«Да какая разница, кто что должен, – думала Женевьева. – Кому это вредит?» Через несколько лет Бенджамин уже не захочет с ней разговаривать, а уж спать рядом и подавно. Часто она тоже засыпала возле него и просыпалась на рассвете с включенным светом.
Но сегодня сын уснул, и Женевьева вдруг ощутила необыкновенный прилив сил. Завтра должны были прийти уборщицы, и ей предстояло прибраться до их прихода, чтобы не столкнуться с их молчаливым осуждением, когда они войдут в игровую и увидят, какой там бардак, или наткнутся на гору немытой посуды в раковине.
Уборщицы переговаривались на португальском и смеялись. Женевьеве казалось, они смеются над ней.
По-английски говорила только их начальница Кэти.
– Какой большой дом для вас с сыном, – сказала она, когда они только познакомились.
– Нас трое, еще мой муж, – ответила Женевьева. – Он приезжает на выходные.
Кэти скривилась; Женевьева не поняла почему. Жалела ее, что ли? Или осуждала?
«Кому какая разница», – говорил Пол. Он был прав. Ее всегда слишком заботило, что подумают окружающие.
Бенджамин ворковал в своей комнате так тихо, что Женевьева не разбирала отдельных слов.
Обычно, когда бы ни случилось сыну проснуться одному, он начинал бегать по дому и звать маму, пока не находил внизу, перед телевизором, или в ее комнате. Но чтобы он вот так проснулся ночью и спокойно болтал сам с собой – такого еще не бывало.
Женевьева где-то читала, что матери тоскуют по детям, вспоминая, какими те были раньше. Невозможно предугадать, когда в последний раз поменяешь подгузник, будешь укачивать малыша на руках или переносить его в другую комнату. Лишь когда все это остается в прошлом, начинаешь тосковать по той, предыдущей версии ребенка. Бывает, что утром он выходит к завтраку уже другим, не тем, кому ты вчера желала спокойной ночи.
Женевьева тихонько приоткрыла дверь. Не хотела, чтобы Бенджамин ее заметил, но сын резко повернулся.
– Мама. Ты меня испугала.
Он смотрел в окно, где простиралось черное небо и черный океан с золотыми бликами.
– С кем ты разговаривал? – спросила Женевьева. Она пошутила и думала, что в ответ сын засмеется.
Но Бенджамин, кажется, растерялся. Посмотрел на Женевьеву, потом в окно и сказал, будто это очевидно:
– С ней. – И, помолчав, добавил: – Она уже несколько дней ко мне приходит. Болтает без умолку. И не дает уснуть.
Женевьева не знала, что ответить, и, к своему удивлению, спросила:
– А как она выглядит?
Бенджамин указал на окно:
– Да вот же она.
Он словно хотел сказать: «Сама посмотри». Потом до него дошло, что Женевьева ничего не видит.
Тогда Бенджамин закричал.
Как он кричал! Женевьева никогда этого не забудет.
Она полчаса пыталась его успокоить и добилась успеха, лишь пообещав, что даст ему стакан шоколадного молока и уложит внизу на диване с включенным телевизором.
Женевьева села рядом и погладила сына по голове.
– Там была девочка, – сказал он.
– Я тебе верю, – ответила Женевьева и, когда произнесла эти слова, поняла, что это действительно так.
Сама она тоже кое-что замечала, но предпочитала игнорировать. Однажды Женевьева закрывала окно от дождя и готова была поклясться, что почувствовала, как его опустили чьи-то руки. В доме постоянно мигало электричество: в гостиной, в комнате Бенджамина, но только в его присутствии. Не странно ли это? А может, она теперь додумывала то, чего не было?
Но ей точно не привиделись стеклянные шарики, которые необъяснимо попадались повсюду в доме. Мутные стеклянные кругляши – синие, красные и зеленые, игрушка из прошлого. Бенджамину и детям его поколения такие уже не дарили. Один она нашла на белом кафеле в ванной, когда вышла из душа. Другой – на ковре под обеденным столом. Четыре или пять лежали в ряд под шкафчиком для телевизора. Пол сказал, что этому может быть единственное объяснение: шарики были там еще до них. Старый дом, неровные полы; когда-то шарики закатились под мебель и иногда просто выкатывались обратно.
После одиннадцати Женевьева оставила Бенджамина спать на диване. Под голубым вязаным пледом он выглядел как ангелочек. Она пошла на кухню, налила большой стакан водки со льдом и позвонила мужу. Телефон сразу переключился на голосовую почту. Женевьева представила, как Пол
Ознакомительная версия. Доступно 22 из 110 стр.