Я, Люцифер - Глен Дункан

— самая древняя мета­фора в подлунном. Могли бы ощутить как лазурь и пространство. Особое пространство, особая лазурь; это не цвет неба в Арктике, не лазурит на полотне Бронзино «Аллегория с Венерой и купидоном» и, конечно же, не темно-синий цвет одеяния Богома­тери, даже не очаровательный зеленовато-синий оттенок этих утренних часов... Харриет? Дело в том, что у меня проблемы с тем, как передать этот цвет в фильме. Лазурь будет большой проблемой, а вот пространство, бесконечное пространство, которое было скорее не пространством, а ощущением, чувст­вом...

«Ба! — подумал я. И одновременно: — Люцифер, в чем дело?»

Я встал, пошарил в мини-баре в поисках коктейля «Лонг-айлендский чай со льдом», затем с голой задни­цей немного постоял у окна, вглядываясь в унылое небо. Я понял, дело было в том, что все это время я был так ужасно занят. Активная деятельность... да, активная деятельность начинала сказываться. В кон­це концов, это ведь всего лишь лопоухое и толстопу­зое тело Деклана Иисуса Христосовича Ганна. А чего я, собственно, ожидал, если принять во внимание ограничения, навязанные тем договором? Наверня­ка тело должно было издавать жалобные звуки. (Как бы в подтверждение моей правоты зад Ганна испустил болезненный и продолжительный звук, словно заика, который пытается произнести слово «тир» и никак не может перейти ко второму звуку в слове. Если бы Харриет не пошевелилась, почуяв сопровождавший его запах, я бы подумал, что она мертва.) Утром поч­ти всегда у меня болела спина, я, кажется, уже упоми­нал об этом, так ведь? И мое слезное пи-пи вовсе не свидетельствовало о наличии у меня выделительной системы, и лишь огромнейшим усилием воли я не обращал внимания на поселившиеся во мне около недели назад головную боль и обезвоживание орга­низма. При мысли о печени Ганна я представлял себе высушенный красный перец. Что касается его легких, они испускали запах битума и звук отслужившего свое шлифовального круга. Нет, необходимо признать, что у тела есть границы выносливости и что и плоть, и кровь взбунтуются, если их так истязать.

«Если только, — произнес неземной голос, — при­чина не в чем-то другом».

— Что ты делаешь? — донесся голос Харриет от едва освещенной кровати.

— Пью «Лонг-айлендский чай со льдом». Поспи еще немного.

— Иди сюда, ложись рядом.

— Бесполезно, я все равно не засну.

— А я и не хочу, чтобы ты засыпал. Я просто хочу, чтобы ты... да так, ничего.

Прошло несколько минут. Знаете, я чувствовал себя совершенно несчастным. Пытался прихлебывать «чай» и курить сигарету за сигаретой. Лондонский смог, взбешенный поднимающимся солнцем, превра­тил его первые лучи в длинный багряный шрам. Пиккадилли постепенно приходила в движение.

— Тебе когда-нибудь снятся сны, — медленно прохрипела Харриет, — в которых ты совершаешь нечто ужасное и непоправимое? Нечто ужасное. И, как бы ты ни сожалел, изменить ничего невозможно? Такое нельзя забыть.

— Нет.

В тот момент я не смотрел на нее. Зачем? Я знал, как она выглядит, лежа на боку лицом к окну, огни города едва заметно отражаются в усталых поблески­вающих глазах. Я знал, что она смотрит на меня не мигая, ее щека утонула в подушке, а изо рта упала капля слюны. Я знал, что она выглядит чертовски грустно.

— Я все время вижу этот сон. Он прекращается, только когда я засыпаю.

♦

«Продолжай в том же духе, сынок, — сказал я сам себе на следующее утро. — И можешь снова отправляться к себе в Клеркенуэлл».

Я договорился встретиться с Виолеттой в «Свон-сонге». В роковом заблуждении я полагал, что Виолет­та как раз то, что мне нужно.

— Послушай, это нелепо. Я думаю, ты мог хотя бы представить меня своим друзьям. Я никому не при­чиню вреда.

Как всегда, спокойна.

— Вот поэтому я и хотел встретиться с тобой. Пора представить тебя Тренту.

Я на мгновение задумался об этом. Конечно, ве­роятнее всего, Виолетта роль не получит. В таком случае предоставим Ганну самому избавиться от нее (этому парню придется самому расхлебывать кашу, заваренную мной, Люцифером, когда он придет в себя), как и Виолетте, когда горечь оставит шрамы в ее душе. Сейчас Виолетта, пребывающая в состоянии, когда, подойдя к славе на расстояние вытянутой руки, до нее можно почти дотронуться, но лишь затем, чтобы понаблюдать, как она повернется к ней спиной и мгновенно и эффектно скроется вдали, — действи­тельно многообещающий, подающий надежды ма­териал. Трудно предугадать, на что в самом деле окажется способна Виолетта, она почти подходит, но чего-то в ней все-таки не хватало. Да, я вижу ве­личавую поступь. Разумеется, вижу ярость. Вижу порывы отвращения и любви к себе, хотя это потен­циально опасно для психики. Вижу долгое выжидаю­щее молчание, которое не могут нарушить сотни моих голосов.

— О, Деклан, ты просто невыносим. — Она потре­пала Ганна по плечу, стараясь быть похожей на рас­серженную маленькую девочку, но тем самым дала мне в руки смертельное оружие на последующие де­сять минут. — Ну почему ты даешь мне шанс? Я хочу сказать, почему ты даешь мне его, а?

А может быть, ей и достанется какая-нибудь роль. Трудно сказать. В конце концов, много играть ей не придется. Она видится мне в качестве спутницы Сы­ночка или служанки Пилата. А может, она будет одной из подружек Грязной Мэг до ее раскаяния (ясно, что в фильме будут сцены с двумя героинями, которые я не позволю Тренту вычеркнуть). А может быть, и роль Саломеи, потому что ей присуща свежая юношеская эротичность, которая способна свести с ума папочку. Все равно игра беспроигрышная. Интересно, что станет с Ви, если она доберется до Голливуда? Какая пара получится из них с Ганном!

— Пойдем.

— Куда?

— Тебе нужно в туалет.

— Да нет.

— Нет, нужно.

— Нет, Деклан, правда, я... О, понимаю. О-оо!

Да, черт меня подери, если это Ганн... Я хочу ска­зать, хотя Виолетта исполнительно отнеслась к тому, что мне было необходимо... Одна нога на толчке, по­красневшие руки обнимают сливной бачок, грива как у Джейн Моррис¹²⁹ отброшена в сторону в порыве гнева... Под очаровательным нарядом распутницы, под задранной вверх юбкой (новый девиз Ви — «будь готова») я в очередной раз нахожу... я нахожусь в... ага!

— Как нелепо, — произнес я, застегивая молнию, пуговицы, приводя себя в порядок с едва скрываемой яростью. — Я хочу сказать, что это...

— Ну я же говорила, не беспокойся. Ты выглядишь не совсем здоровым, если тебе интересно мое