Свадебные люди - Элисон Эспач

Но всё это неправда. Пока она пишет эти письма, чувствует себя собственными студентами, которые пытаются от чего-то отвертеться при помощи лжи. И она действительно врёт: понятия не имеет, что будет делать после свадьбы. Теперь не может представить, что вернётся. Но и что не вернётся — тоже.

«На этой неделе мне понадобится замена на занятиях, — пишет она Бобу. — Очень прошу прощения за то, что уехала без предупреждения. Напишу, как только станет яснее, как быть с оставшейся частью семестра. Спасибо за понимание».

Она дочитывает «Миссис Дэллоуэй» при свете телефонного фонарика. Но, закончив, не уходит в номер. Хочет остаться и смотреть на звёзды. Дома она никогда не стала бы сидеть одна на улице в темноте. Но ночь в отеле — другое дело. Ночью отель оживает. В саду начинают мерцать гирлянды. Арфистка-экспериментатор и виолончелист начинают играть. Свадебные люди высыпают из гостиной во внутренний двор. Они всё ещё празднуют. Свадебные люди всегда празднуют. Кажется, Бог именно за этим их сюда и послал: ослаблять галстуки поверх белых рубашек и громко хохотать, хлопая ладонями по столам.

Когда-то она читала, что виолончель успокаивает, потому что что-то в её звучании соответствует нашей физиологии. Что именно, Фиби не помнит. Но её это и правда успокаивает. Как и звуки дверей: закрылась, открылась, закрылась, открылась. Вода в раковине за стеной. Рокот смеха, ровный и непрерывный, поднимающийся и опадающий, как волны. Непрестанное движение мира. Всё это место устроено так, чтобы не дать ей провалиться в отчаяние. На каждой стене свидетельство того, что кто-то подумал о её пребывании здесь. Маленькие свечи на столах внизу. Факелы, которые сами загораются в сумерках.

Так легко ненавидеть миссис Дэллоуэй за то, что она столько волнуется о своём дурацком вечере, думает Фиби. Так же легко, как ненавидеть невесту. Но в конце концов все приходят на вечер — в этом и смысл. Именно миссис Дэллоуэй собирает их вместе в современном мире, полном железных дорог, войн и болезней, которые вечно разлучают людей. Если беда в одиночестве, то в этом смысле — и, может быть, только в этом — миссис Дэллоуэй героиня: она даёт каждому место, куда можно прийти.

Фиби просыпается на рассвете с настоятельной потребностью прикоснуться к океану. Пора. Снова надевает свитер матери Лайлы — сегодня обязательно купить новую одежду, решает она — и спускается к Клифф-Уок.

На выходе она с удивлением замечает Гэри и Лайлу в оранжерее: их фотографируют под двумя огромными папоротниками. Кажется, для такого ещё слишком рано — так наряжаться, пока не рассеялся туман над океаном, — но вот они, прильнули друг к другу. Похожи на хорошо одетых мультяшных персонажей. То ли брюки у Лайлы слишком чистые, то ли пиджак у Гэри слишком клетчатый.

Пока они позируют, Фиби наливает себе кофе. Лайла прекрасна в своём шёлковом топе-трубе, хотя Фиби подозревает, что сама она его так не называет. В голове уже слышится голос Лайлы: «Топ-труба — это для подростков из девяностых, которые гуляют по торговому центру, Фиби. А для женщин, которые собираются замуж, — блузка без бретелек».

— Если можно, положите руку сюда, — предлагает фотограф Гэри, и тот кладёт руку сюда. Убирает волосы с её плеча. Да-да, вот так. Откиньтесь к нему. Лайла откидывается, но лицо у неё слишком напряжено — такое бывает у людей, когда они слегка втягивают живот.

Лайла замечает её. Машет рукой, Гэри кивает. Фиби кивает в ответ и выскальзывает из комнаты. Неловко смотреть, как пара вот так фотографируется. Смотреть, как пара пытается быть парой, хотя они и есть пара.

На Клифф-Уок ещё никого нет. Только чья-то жёлтая собака бродит возле спуска «Сорок ступеней», хотя человека, который мог бы иметь к ней отношение, Фиби не видит. Она ускоряет шаг, собака принимает это за соревнование — так Фиби и начинает наперегонки бежать по Клифф-Уок с незнакомым псом.

Заведу собаку, думает она. Без обид, Гарри. Но собака будет гулять с ней по утрам. Собака будет удерживать её во внешнем мире. И как же удивительно просто вот так что-то решить: заведу собаку.

Пёс сбавляет ход до радостной рыси в двух шагах впереди. Вместе они проходят мимо табличек, велящих не сходить с дорожки, но рядом вьются узкие земляные тропки, протоптанные теми, кто не послушался, — как этот пёс, который начинает спускаться к камням.

ВЫСОКИЙ РИСК ТРАВМЫ, предупреждает табличка, снабжённая полезной картинкой человечка, который падает навстречу гибели. Но Фиби идёт следом: люди, как собаки и как рыбак внизу, на всё готовы, лишь бы оказаться ближе к воде.

— Эй, эй! — говорит рыбак, едва увидев пса. Пёс лает. — Спасибо, что привели его ко мне.

Рыбак улыбается, словно она оказала собаке большую услугу. Когда он поворачивается к Фиби, луч налобного фонаря бьёт ей в глаза.

— Простите, — говорит он, возясь с фонарём. — Иногда забываю, что эта штука у меня на голове.

— Ничего, — говорит она.

Он снова поворачивается к воде, а она садится на камень, хотя он не просил составить ему компанию. Но она решает: такие бывают люди. (Ей нравится теперь, в сорок лет, когда она одна, выносить суждения: такие бывают люди.) Некоторые не просят того, что им нужно. Некоторые в этом похожи на религиозных детей: путают страдание с добродетелью. Отец вёл себя так, будто одиночество — хорошая тренировка, которая в конце концов даст результат. Иногда результата не было, но на рыбалке был: ведро всегда наполнялось, он бесцеремонно бросал туда рыбу за рыбой и говорил Фиби: «Не радуйтесь, граждане. Просто сорная рыба».

Ей всегда нравилось, что отец так делал: говорил «граждане», когда рядом была только она, словно Фиби — многочисленная публика. Но она стояла невозмутимо, как велено, словно была просто девочкой, которой нравится быть хорошей, а хорошие девочки не любят убивать. Хорошим девочкам нравится ветер в длинных волосах и румянец на лице мужчины, когда он бьёт рыбу о камень. Убивает мгновенно. Бросает в ведро.

Волны поднимаются вдали и разбиваются о камни, и она не может отвести глаз. Фиби чувствует благодарность, словно совершила что-то грандиозное одним тем, что сидит здесь, на уровне моря, хотя отсюда, с камней, океан страшен. Ближе всего к тому, как могла бы выглядеть вечность. Не