Смятение чувств - Стефан Цвейг

Меня трясло – я перепугался до смерти.

– Что с вами? – только и смог пролепетать я.

Он смотрел на меня, не говоря ни слова, кажется, тоже онемев от испуга. Потом наконец поставил свечу на комод, и свистопляска теней, метавшихся по комнате словно летучие мыши, вмиг угомонилась. Лишь теперь он пробормотал:

– Я хотел… я хотел…

И снова голос его пресекся. Он стоял передо мной, пряча глаза, как застигнутый с поличным воришка. Невыносим был и этот страх, и взаимная оторопь, и это стояние друг против друга, я в одной рубашке, дрожа от холода, он какой-то весь сгорбленный, поникший, мнущийся от стыда.

Однако в тот же миг, будто от внутреннего толчка, беспомощная, потерянная его фигурка на глазах преобразилась. Распрямившись, он подошел ко мне вплотную: ухмылка, злорадная ухмылка фавна, грозно мерцая лишь в глазах и ничуть не тронув плотно сжатые губы, обдала меня свирепостью неистовой гримасы, а мгновение спустя, под стать раздвоенному змеиному жалу, почти шипением прозвучал его голос:

– Я только хотел сказать вам… Лучше нам не переходить на «ты». Это… это… как-то не подобает между начинающим студентом и его профессором… Вы понимаете?.. Следует дистанцию соблюдать… Да, дистанцию… Дистанцию…

Произнося все это, он смотрел на меня с такой ненавистью, с такой лютой злобой, словно вот-вот по щекам отхлещет, – да и рука, вон, стиснута… Я отшатнулся. Он в своем уме? Или пьян? Да, он стоял передо мной, сжав кулаки, готовый, казалось, то ли вцепиться в меня, то ли по лицу ударить.

Но ужас этот длился лишь миг, потом жуткий, страшный взгляд разом померк – будто он его в себе погасил и припрятал. Он повернулся, пробормотал что-то вроде извинения, взял свечу. И тотчас замершая на полу тень взметнулась и услужливым бесом засеменила перед ним к двери. А уж следом, прежде, чем я нашелся хоть слово сказать, удалился и он. Стукнула дверь, недобро клацнул замок, и тяжело, мученически застонала лестница под его поступью, решительной и непреклонной.

Мне эту ночь в жизни не забыть; меня кидало то в холод гнева, то в жар беспомощного, недоуменного отчаяния. Мысли огненными шарами проносились в голове. «За что он меня так мучит? – в сотый раз терзал я себя вопросами. – За что ненавидит, да еще столь люто, что специально крадется ко мне ночью по лестнице лишь затем, чтобы с такой злостью бросить мне в лицо совершенно незаслуженное оскорбление? Что я такого ему сделал? И как мне быть? Как загладить вину, не зная, чем я его обидел?» Не находя себе места, я, как в лихорадке, бросался в постель, снова вскакивал, чтобы потом снова залезть под одеяло, а перед глазами все время стояла эта жуткая, неправдоподобная, как явление призрака, картина: мой подкравшийся к двери и застигнутый врасплох учитель, а за спиной у него неимоверно огромная, мечущаяся по стене, таинственно зловещая в своих колыханиях тень.

Пробудившись поутру от недолгого, тягостного забытья, я поначалу попытался внушить себе, что все происшедшее мне просто приснилось. Однако на комоде застывшими кляксами неопровержимо желтели капли стеарина. А посреди залитой солнцем комнаты омерзительно настырная память снова и снова рисовала фигуру нежданного, столь воровски прокравшегося ко мне ночного гостя.

До обеда я не вышел из комнаты. Боязнь ненароком встретиться с ним повергала меня в панику и лишала сил. Я пробовал писать, читать – все без толку. Внутри у меня как будто подложили мину, и каждая секунда была чревата взрывом – то ли судорогой рыданий, то ли ревом отчаяния; пальцы у меня дрожали, как осенние листья на ветру, и никакими силами нельзя было унять эту дрожь; колени подгибались, как будто там перерезали жилы. Что же мне делать? Как быть? Я изводил себя этими вопросами до изнеможения, кровь стучала в висках, перед глазами все плыло. Все что угодно, только не выходить, не спускаться вниз, не столкнуться с ним внезапно лицом к лицу вот так, умирая от робости, полным ничтожеством. И я снова падал на кровать, немытый, голодный, растрепанный, убитый горем, и снова и снова мысли мои силились пробиться туда, сквозь дощатые переборки, лишь бы знать – где он сейчас сидит, что делает, мучился ли бессонницей, терзался ли отчаянием, как я?

Настал час обеда, а я все еще метался в жару своего душевного смятения, когда наконец на лестнице послышались шаги. Все во мне тревожно встрепенулось и напряглось – но нет, это совсем другая поступь, легкая, беззаботная, шутя одолевающая сразу две ступеньки, а вот уже и чья-то рука постучала в дверь. Я вскочил, но открывать не стал.

– Кто там? – спросил я через дверь.

– Почему вы обедать не идете? – донесся до меня звонкий, хотя и с нотками досады, голос его жены. – Вы заболели?

– Нет-нет, – забормотал я, смешавшись, – я иду, уже иду.

Ничего не оставалось, как быстро одеться и спуститься вниз. Но поневоле пришлось держаться за перила – меня покачивало от слабости.

Я вошел в столовую. На столе только два прибора, перед одним меня ожидала жена моего учителя, – она поздоровалась и не упустила случая легко укорить меня за то, что мне нужно особое приглашение. Место учителя пустовало. У меня в глазах потемнело от волнения. Как понимать это внезапное отсутствие? Ему неудобно за вчерашнее – или впредь он отказывается разделять со мной трапезы? Собравшись с духом, я наконец решился спросить, не придет ли профессор?

Она удивленно вскинула на меня глаза:

– Вы разве не знаете, что он сегодня утром уехал?

– Уехал? – пролепетал я. – Куда?

Лицо ее тут же сделалось строгим.

– Об этом мой муж не соблаговолил меня известить. Вероятно, одна из обычных его поездок. – И вдруг, повернувшись ко мне, с неожиданной резкостью спросила: – Но вы-то почему не знаете? Он же вчера ночью специально к вам поднимался. Я думала, попрощаться… Странно, право странно, что он и вам ничего не сказал.

– Мне?! – Это единственное, что я смог выкрикнуть отчетливо. Ибо затем, к стыду моему и позору, из меня исторглось все, что накопилось и наболело в душе за последние часы. И все это рвалось из меня вперемешку: рыдания, вой, судорожные жесты неистовства, – из меня с всхлипами, стонами, слезами в пароксизме отчаяния изрыгался сплошной поток слов, воплей, я плакал, нет, я захлебывался, икал, меня сотрясало от рыданий и несло куда-то в этой стремнине боли, беды, страдания, в этом самоубийственном порыве измученного сердца. Я колошматил кулаками