Нам нужны новые имена - НоВайолет Булавайо

Гадноуз — машина что надо; он урчит, гудит и месит пыль, пока не останавливается, чтобы мы могли выйти, а затем меняется и становится одним из нас. Он снимает футболку с эмблемой «Арсенала» и размахивает флагом страны. Теперь мы смеемся, скандируем и распеваем военные песни, машем оружием. Удаль кружит наши головы; мы кровожадные животные.

Но сперва мы танцуем. Вскидываем оружие над головами, поем, скандируем и свистим. Мы высоко подпрыгиваем, топочем по земле, вздымая пыль. Крутимся как заводные, рубим воздух оружием. Наши лица искажаются; мы переглядываемся и видим, что стали свирепыми и страшными взрослыми. Стина так разинул рот, что я вижу его розовое горло. Он машет топором, кусает воздух своими собачьими зубами, и я смеюсь.

После танца мы налетаем на Бастарда, который теперь Борнфри. Дубасим его и кричим ему в лицо:

На кого ты работаешь?

Продажная шкура!

Кто тебе платит? Америка и Британия?

Чего же ты не позовешь на помощь Америку с Британией?

Дружок колонистов!

Продаешь страну белым!

Думаешь, можешь голосовать, за кого захочешь?

Давай, голосуй, продажная шкура, а мы посмотрим!

Хочешь перемен, сейчас мы покажем тебе перемены!

Вот тебе демократия, права человека, жри их, жри, жри, жри!

Затем Гадноуз взмахивает молотком, проводя в воздухе прямую линию. Он ударяет Борнфри по затылку, и я слышу, как что-то хрустит. Сбо замахивается топором и попадает ему по виску, над ухом. Мачете рассекает лицо Борнфри от глаза до подбородка. Потом мы все набрасываемся на него. Лупим-бьем-мутузим-дубасим. Топором по голове, ногами по ребрам и бедрам, дубинками повсюду. Когда все наше оружие обрушивается на единственного человека, кажется, что мы избиваем песчинку; оружия так много, что одно врезается в другое. Но мы лишь смеемся и наносим удары. Удары-удары-удары. А Борнфри за все время не издает ни звука.

Повсюду кровь, много крови, просто кровь. Наконец мы прекращаем избиение, и кто-то говорит: Вставай и иди. Вставай. Но Борнфри не может встать. Он ползет по земле — медленно, ме-е-едленно, точно отравленный толстый таракан.

Ну, как тебе вкус перемен?

Давай вставай. Тебе надо встать и проголосовать!

Как же ты увидишь перемены, если лежишь тут и бездельничаешь?

Мы глумимся, смеемся и снова мутузим его.

Чипо, которая не могла залезть на дерево с нами, становится мамой Борнфри, МаДюбе. Она катается по земле чуть в стороне. Сбо бежит к ней, чтобы удержать, но МаДюбе мечется, как рыба на песке, как бесноватая змея, и кричит без остановки. Кричит-кричит-кричит.

Пустите! Пустите и спасите моего сына! Почему никто не спасает моего сына?! Почему вы стоите и смотрите?! Вы засранцы, почему вы просто стоите и позволяете такое?! МаДюбе кричит могилам, означающим жителей Парадайза, которые не двигаются и ничего не делают.

Прошу тебя, МаДюбе, прошу, не надо, хочешь, чтобы они тебя убили? Сбо становится доброй женщиной с ласковым голосом.

Пустите! Пустите! Лучше пусть они меня убьют, чем сына. Лучше пусть…

И тут же фонтан крови, как стрела, выстреливает в небо и забрызгивает все вокруг. МаДюбе прижимает руки к груди и теряет сознание.

Но удары не прекращаются. Мы скандируем и поем все громче и громче. Мы топчем землю, вздымая пыль. Борнфри теперь полуголый и выглядит как изодранное, окровавленное существо, а не человек. Он по-прежнему не произносит ни звука, словно пытается быть Иисусом, но я не думаю, что сам Иисус вел бы себя так, ведь в Библии даже есть такой стих: «Иисус прослезился».

Люди Парадайза тоже не издают ни звука. Повисает большая черная тишина, будто они смотрят на что-то священное. Однако в глазах взрослых мы видим гнев. Безмолвный, но явный. И все же что значит гнев, когда его держат внутри, как сердце, как кровь, когда его не выпускают, не переводят в удар или хотя бы в крик? Такой гнев ничего не значит, он не считается. Это просто большая и страшная, но беззубая собака.

В конце концов мы останавливаемся. Мы устали. Наши голоса охрипли. Лица осунулись. Оружие свисает с поясов, всё в крови. Одежда в крови. Флаг нашей страны в крови.

Они его убили, шепчет кто-то. Господи, он совсем умер.

Мы забираемся в грузовик, и Гадноуз отъезжает, гудя и урча.

А что это за игра? слышим мы чей-то голос. Мы оборачиваемся и видим тех двоих из Би-би-си. Они смотрят на нас через свои штуки, стоя среди могил. Камера щелкает несколько раз, снимая нас. Затем высокий, весь волосатый и с зарослями на лице, снова спрашивает: В какую игру вы сейчас играли?

А Бастард надевает футболку и говорит: Не видите, что ли, это взаправду!

Смотрите, как они валом валят, дети этой земли, только посмотрите, как они валом валят. Те, у кого ничего нет, переходят границы. Те, у кого есть силы, переходят границы. Те, у кого амбиции, переходят границы. Те, у кого надежды, переходят границы. Те, кто с утратами, переходят границы. Те, кому больно, переходят границы. Уходят, уезжают, убегают, эмигрируют, отбывают, дезертируют, смываются, улетают, удирают — кто куда, в страны близкие и далекие, в страны, о которых слыхом не слыхивали, в страны, чьи названия не могут выговорить. Все валом валят.

Когда все разваливается, дети земли мечутся и разлетаются, как птицы, спасающиеся от горящего неба. Они бросают свою гиблую землю, чтобы утолить голод в чужих землях, чтобы утереть слезы в неизвестных землях, чтобы перевязать раны отчаяния в далеких землях, чтобы бормотать исступленные молитвы во тьме неведомых земель.

Смотрите, как они валом валят, оставляя свою землю, — эти дети своей земли, с кровавыми ранами на телах и шоком на лицах, с кровью в сердцах, с голодом в животах и со скорбью в шагах. Оставляя своих матерей, отцов и детей, оставляя свои пуповины, оставляя кости предков в земле, оставляя все, что делает их теми, кто они есть, — оставляя, потому что нельзя больше оставаться. Они никогда уже не будут прежними, потому что невозможно быть прежним, оставив то, что делает тебя тобой, просто невозможно быть прежним.

Смотрите, как они валом валят, хотя и знают, что их не ждут с распростертыми объятиями в этих неизвестных землях, ведь они там чужие; хотя и знают, что им придется сидеть на одной ягодице, ведь в любой момент их могут попросить на выход; хотя и знают, что будут не говорить, а перешептываться, ведь они