Свадебные люди - Элисон Эспач

Но он только говорит: «Блядь», — словно она наступила в грязную лужу. И от этого сказанное ею кажется мелкой, поправимой неприятностью. Чем-то ему понятным.

— Наверное, надо было добавить, что я передумала, — говорит она.

— Вообще-то это довольно существенная подробность, — говорит он. И добавляет: — Не стоило так шутить. Простите.

— Нет, пожалуйста, шутите, — говорит она. — Это единственное, от чего во всей этой истории может быть хоть какое-то удовольствие.

— Можно спросить, как вы собирались это сделать?

— Профессор Стоун, кошачьим обезболивающим, в «Бурных двадцатых», — говорит она.

— Кошачьим обезболивающим? Это немного…

— Банально?

— Нет, — смеётся он. — Неэффективно. Кто вообще использует кошачье обезболивающее?

— По всей видимости, люди, которые не очень-то нацелены на успех.

— То есть вы проделали такой путь, чтобы покончить с собой при помощи таблеток какого-то кота…

— Ну, кот был не какой-то. Это был мой кот.

— …а тут, блядь, сюрприз — свадьба?

— Да, — говорит она. — Поэтому и не смогла. Ещё потому, что еду в номер не приносят.

— Лично я никогда не убиваю себя в отелях без обслуживания номеров, — говорит он.

Она смеётся — словно облачко выскальзывает изо рта и уплывает в небо.

— А ещё, — говорит она, — из кондиционера странно пахло.

— Можете не продолжать.

Вдруг всё это кажется ей таким нелепым. Таким смешным.

— Мне жаль, что вам было так больно, — говорит он. — Знаю, каково это бывает.

Она смотрит на него. Теперь уже её удивляет его откровенность.

— Вы когда-нибудь… пытались?

— Не совсем, — говорит он. — Но был близок. Несколько лет назад я часто об этом думал.

— А теперь не думаете?

— Теперь не думаю.

— Как вам удалось перестать?

— Честно? Кажется, я просто переждал. Ну и месяц каждый вечер смотрел «Во все тяжкие».

— Целебная сила неудачных сделок с наркотиками.

— Вы смеётесь, а под конец я правда почувствовал облегчение оттого, что я не Уолтер Уайт. Ну, хотя бы не подстрелил себя из собственного пулемёта после того, как за мной гонялся собственный свояк.

— Эй, это же спойлер, — говорит она.

Он смеётся.

— Десять лет прошло! Ну бросьте.

Потом они просто сидят молча, откинув головы на бортик, и наслаждаются теплом — словно поделились чем-то жизненно важным. Словно больше не заперты наедине с собой и своими тайнами. Она поднимает глаза к небу, и его ступня задевает её ногу.

— Простите, — очень быстро говорит он, но ей приятно. Внутри что-то трепещет — давно забытое чувство. Глубокой ночью к ней прикоснулся мужчина, который ей не муж, и да, он всего лишь случайно задел её ногой, но для неё это невероятное событие. Может, потому, что она к этому времени уже должна была умереть, а может, потому, что она вообще-то должна быть женой своего мужа. А может, ей просто хочется с ним потрахаться?

— У вас есть ещё какие-нибудь тайны? — спрашивает она.

— Конечно.

— Расскажите одну.

— Я вас даже не знаю, — говорит он.

— Разве так не лучше? — спрашивает она.

Он задумывается.

— В колледже я как-то подсел на любовные романы своей девушки. Мы начали читать один вместе, в шутку, но потом меня всерьёз затянуло. То есть я совсем на них помешался. Читал месяцами. Вот такая история.

— Не так уж это и стыдно. Что тут плохого?

— Явно что-то очень нехорошее, — говорит он. — Двадцатиоднолетний парень сидит в общаге и читает «Признания викторианской девственницы»?

— Не знаю, — говорит она. — Меня всегда почему-то восхищали люди, которые читают четыреста страниц ради одного оргазма. Столько труда. Посмотреть видео было бы несоизмеримо проще.

— Спасибо за поддержку, но мне кажется, полезнее было бы всё-таки дочитать «Моби Дика» или что-нибудь в этом роде.

— «Моби Дик» — тоже порно, — говорит она.

— «Моби Дик» — не порно.

— Корабельное порно! — говорит она. — Чистейшая фантазия о том, как ты, мужчина, плывёшь на корабле навстречу невероятным приключениям. Только заканчивается всё не тройным оргазмом у женщины, а…

— Эй, без спойлеров!

— Огромным китом…

— Который испытывает тройной оргазм?

— Именно. Потом он врезается в корабль, и почти все погибают.

— Чёрт, я так и знал, — говорит он, и они смеются. Она раскидывает руки, водит пальцами по тёплой воде, смотрит на луну. Жизнь — штука невероятная, думает она. Ещё вчера вечером она собиралась умереть одна в гостиничном номере, а теперь сидит в джакузи и флиртует с мужчиной, которого прежде сочла бы «слишком красивым». Увидела бы в баре — и сразу отмела, именно потому, что красив. Какая же нелепость. Она запрещала себе увлекаться слишком привлекательными мужчинами по той же причине, по какой её муж отказался взять на работу философа, у которого был агент. «Ну, надо же задаться вопросом: захочет ли настолько знаменитый человек вести у нас введение в этику? — спросил он у неё. — Думаю, нет». И она согласилась: знакомясь с мужчинами, она нередко размышляла о том же. Захочет ли настолько красивый человек вытирать пролитое со столешницы? Придерживать волосы нашей дочери, когда ту будет рвать от гриппа? Выслушивать мои пространные рассуждения об идеологических предпосылках моды на бороды в викторианскую эпоху?

Нет. Такого она представить себе не могла. В её воображении красивые люди могли делать только красивое. Но сейчас она чувствует себя столь же красивой. Даже красивее. Она жива. Она зачарована. У меня есть пальцы, думает она и поднимает их к поверхности воды. Только посмотрите на эти волшебные, блядь, пальцы.

— Так какая у вас специальность, профессор? — спрашивает он. — Научная область? Не знаю, как это называется.

— Моя область — викторианская литература, — говорит она. — В основном романы. Брачные сюжеты. Всякие «Джейн Эйр».

— Книжка про девочку-сироту? — спрашивает он. — Или я путаю с «Энни»?

— Они обе сироты.

— То есть ваша область — это… сироты?

— Да, — шутит она. — Я специалист по… сиротам.

Она говорит, что её всегда тянуло к их историям.

— А вы… были сиротой? — спрашивает он.

— Нет. Но всегда хотела.

— А кто не хотел? — говорит он. — Вот кому хорошо живётся — сиротам.

— Вообще-то моя мать умерла, когда я родилась.

— Ага. То есть вы были на полпути к мечте.

— Но меня вырастил отец.

— Мне очень жаль.

— Да, настоящая трагедия. — Она смеётся. — Нет, он был хорошим человеком. Я его любила. Но смерть мамы так его подкосила, что большую часть времени его словно почти и не было рядом. В общем, кажется, я убедила себя, что родителей у меня, по сути, нет, а отцовским правилам подчиняться всё равно приходится.

— Сирота без полагающихся привилегий.

— Одиночество есть, а уличного авторитета нет.

— Странно, в каких вещах мы убеждаем себя в детстве, — говорит он. — Я вот в юности всё хотел,