Тонкий дом - Ярослав Дмитриевич Жаворонков

Лебедянский вздохнул, и да, действительно начал рассказывать умершей два года назад жене о том, как прошел день и как его разозлил мерзостный продюсер: этот надменный тон, эти поучения, хотя такой сосунок. И он слышал начало разговора Дани с продюсером, да, еще не совсем оглох.

Нина с развевающейся дырявой шалью полетела восстанавливать справедливость. Половину ночи угробила на поиск офиса радиостанции, еще двадцать минут — на поиск нужного кабинета, в темноте мало что разглядишь, а на большинстве дверей еще и табличек нет.

Кабинет продюсера оказался небогатый, даже и поживиться нечем. Много стульев, стол, компьютер, бессмысленный маленький шкаф. До кондиционера не дотянуться, с Нининым-то ростом.

И она решила лечь под дверью, чтобы эта сосновая махина обрушилась на придурка — может, выбьет дурь из его башки. Легла и заснула. Спала крепко, спокойно, с чувством исполнения долга, совершения благого дела.

И дверь на продюсера обрушилась — когда, войдя в свой кабинет, он провалился сквозь прогнивший пол на этаж ниже и сломал позвоночник, хряпнувшись спиной о крепкий стол в зале совещаний. Вот тогда-то дверь и прилетела сверху, прямо на башку.

Нина выбегала из офиса «ХопХэй. фм» на цыпочках, поджимая губы при каждом новом крике, раздающемся то с одного этажа, то с другого. Да, малость не рассчитала. Ну а что теперь поделать, и вообще, что за перекрытия нынче кладут, кошмар!

В общем, Нина верила, что все должны отвечать за свои слова и поступки. И если кто-то этого не делает, ему надо помогать. Всеми силами, используя любые возможности. Да, у нее для этого имелось мощное оружие. Минус, конечно, тоже был: все вокруг, хотела она этого или не хотела, сгнивало и дохло.

Программе Лебедянского и Дани повезло как смертнику, чей палач накануне нажрался и не вышел на работу. Миша, проклиная день, когда из большой, бьющей жизнью Москвы приехал в этот Неведомосранск, в смысле Кислогорск, лежал со сломанным позвоночником. А его подчиненные и руководители не знали, за что браться, — списка активных задач со статусами выполнения Миша, разумеется, не вел, а самому состояние долго не позволяло ничего объяснить. Постоянно всплывали непонятные люди, новости, встречи. Спустя пару дней нашли ту уборщицу, которой летом придумали какую-то оптимизационную мелочь, — прямо не уборщица, а антикризисный менеджер, — снова отобрали у нее швабру и посадили у входа. Наказали ничему не удивляться, всем приходящим со словами «здравствуйте, у меня встреча с Михаилом Ивановичем» со знающим видом кивать и отправлять их наверх, там кто-нибудь перехватит.

Радиостанция горела, а Лебедянскому с Даней было ничего (Дане с Лебедянским — вообще хорошо). Во время большого пожара никто не заметил маленького уголька — их программы, занимавшей тридцать минут эфира в неделю. Забыв о них, им позволили существовать, и они просто жили дальше, вели «Ненавязчивую историю по вторникам», Лебедянский постигал дзен, Даня пытался что-то узнать об отце.

В эту недозакрывшуюся, как сломанный ящик, программу Лебедянский и начал пихать обновленного себя, мизинцем прикоснувшегося к высшему знанию, стоящего теперь не на одну, а на две ступеньки выше своих несчастных слушателей. Дзен-буддизм он не включал в радиолекции — хоть какие-то берега все же видел. Но Японии в этих лекциях было изрядно.

Нет, конечно, не только ее. Вон те же гребнистые крокодилы, сожравшие отряд во время Второй мировой войны (а, черт, это был отряд японцев). Или про самые необычные пытки хотите послушать? Крысы с ведром на животе, медный бык над костром, каменные плиты на бедрах. Зараза, плиты на бедрах — тоже из Японии, ну да ладно. Ну или хотя бы вот — в мифах какой культуры зафиксировано первое в истории упоминание протеза? В общем, обо всем рассказывал.

А уж о Японии — особенно рассказывал. Откуда пошла традиция харакири и почему правильно не «харакири», а «сэппуку». Как японцы жестами выражают отрицание. Как убивали ниндзя и что на самом деле о них правда (почти ничего из общеизвестного). Лебедянский ощущал себя полупророком, несущим свет в темное царство. Как знать, может, кем-нибудь типа него и стал бы, если бы слушателей было побольше. Вот только слушатели появились намного позже, когда Лебедянскому они были уже не нужны, в отличие от внутренней Японии — она оставалась с Лебедянским, конечно, всегда, до самой его смерти на сером мыльном полу, щербатом как луна, грубом как наждачка. При подготовке к эфирам ему очень помогали статьи, которые он писал в небольшие научные журналы. Иногда лекции были почти идентичны статьям.

Едва ли не в каждый эфир дозванивалась женщина. В Лебедянском столько всего из-за этого происходило: она была, и она была женщина, и она дозванивалась. Дозванивалась до него женщина. Конечно, не до него, а в эфир, но главное — как это ощущалось, а не как происходило.

Она была, и она была Майя.

Каждый эфир Даня с Лебедянским проводили конкурс, мини-викторину. На этих викторинах, когда-то придуманных безынициативным пиарщиком и одобренных запаренным директором, Даня с Лебедянским задавали вопрос и разыгрывали всякую мелочь — двести рублей на телефон, билет в кино (иногда два), месяц подписки на сервис электронных книг и прочее. На викторины с горем пополам дозванивались люди, которые посреди вторника случайно попадали на волну. Если не звонил никто, номер набирали подсадные — уставшие помощники кого-то там в студии — и изображали интерес; пару раз Даня просил звонить своих приятелей. Но чаще всех — и явно не случайно — дозванивалась Майя. Почти каждую программу. И называла исключительно правильные ответы.

И для Лебедянского она была восхитительна, безумна в своем знании! Это знание, а с ним и голос, шарм, легкие непошлые шутки, невозможно было просто слушать. Когда звонила Майя, Лебедянский оживлялся, прочищал горло, отклонившись от микрофона с поп-фильтром (но все равно было слышно), и начинал быстро что-то говорить. Обычно это были междометия, бессмысленные «да, да», «все правильно», «все так» и «молодец», но все, кто знал Лебедянского, понимали, что это очень многословно и крайне эмоционально.

Майя была из тех, кто понимал. Хоть Лебедянский об этом и не догадывался.

Она была отрадой, вызывавшей чудное волнение и бабочек в старческом гастритном животе. Лебедянский ждал ее звонков. И заряжался на несколько дней после каждых пяти минут разговора с ней. Когда звонил кто-то другой, Лебедянский терял интерес, притворялся горгульей и смотрел в одну точку, надеясь, что о нем не вспомнят. Если звонил кто-то и нес ахинею, он все же, бывало, срывался, каркал что-то типа: «Нет,