Владимир Афиногенов - Аскольдова тризна

   — По душе ему больше Содом и Гоморра... — добавил архонт, вспомнив библейский рассказ грека.

Всё больше и больше князь стал ссылаться на поучительные истории из Священного Писания, хотя боилы, близкие к Аскольду, не всё понимали; тем не менее они слушали их со вниманием. И сейчас, когда решили текущие вопросы, Светозар и Вышата попросили князя поведать им подробно о Содоме и Гоморре, что и было Аскольдом исполнено.

   — Но наши волхвы и жрецы не считают подобное греховным, — подал голос Светозар.

   — Я знаю, что жрец Радовил, наоборот, призывает перед тем, как принести в жертву Перуну животных или птиц, обладать ими... Чтоб попадали они на костёр с мужским человечьим семенем внутри... — сказал Вышата. — Будто бы жрецу во сне сие сам бог сообщил.

   — Врёт собака! — вскричал Аскольд. — Радовил... Не этот ли быкоподобный верзила с мутными глазами и красным носом?

   — Он, княже.

   — Был жрец Мамун, который перед походом на Византию кинулся с ножом на брата. Дир тогда во всём был согласен со мной... Слыхал я, что Радовил против меня какие-то слова говорил.

   — Проверим, — пообещал Вышата.

Аскольд ловить сеткой птиц ещё мальчонкой выучился у одного волхва, который жил безвылазно в дремучем лесу и поклонялся Священному дубу. Кудеснику небесные птахи были нужны для волхования: если какая-то выпущенная из рук сразу садилась на дуб, жди исполнения задуманного. Мимо дерева пролетала птица, значит, не питай иллюзий об осуществлении своих желаний.

Волхва того давно нет в живых, Священный дуб сгнил у корней и по весне не одевался в зелёный наряд, но поляна возле дерева по-прежнему в это время благоухает цветами и травами.

Аскольд знает, что птицы теперь не садятся на корявые сухие ветки дуба, но ловить их, а затем отпускать на свободу любит до сих пор. «Наутро возьму с собой Забаву, ловчую сетку да и подадимся с ней в тот лес... Хорошо теперь там! Зимцерла и Явь[47] навели уже в нём свои красы-порядки...»

Ловить сеткой птиц — не детское ли занятие?.. А этим увлечён взрослый сорокалетний мужчина, да ещё архонт, старший князь киевский, у которого своих дел выше головы... Нет ли тут какой-нибудь накладки? Подобные вопросы вполне могут появиться по ходу повествования. Но они возникнут у тех, кто мало знаком с языческим верованием славян, ибо оно исходило прежде всего из тесного общения человека с природой и животным миром, а ловля птиц — один из видов такого общения, тем более связанного с древним волхованием.

Чуть только на небе появился краешек Ярила, окрасившего по сторонам себя края сонных облаков в малиновый цвет и оживившего их, Аскольд и Забава уже держали под уздцы своих осёдланных коней. А когда солнце круглым совиным оком зависло над землёю, они въехали в туманные и пока прохладные зелёные дебри.

Забава ехала верхом впереди, и князь видел, как красиво покачивалась в седле её гибкая фигурка, опоясанная длинным, острым на конце ножом, который служил ей для метания, и колчаном; лук, меньше по размеру мужского, но со звонкой тетивой из оленьих жил, висел у Забавы за спиной и ничуть не стеснял её в движениях. Из него она умела посылать стрелу на такое же расстояние, как и Аскольд или Дир, точно попадая в цель.

Князь также был вооружён, только сбоку у него ещё колыхался меч, а к седлу была приторочена ловчая сетка; когда Тур с рындами готовились ехать с ними, архонт сказал старшему рынде:

   — Мы едем не токмо имать птиц, но и волховать... Посему должны быть одни. Останьтесь.

Священное дело вершится без лишнего догляда — так учат жрецы, поэтому Тур спорить не стал, ибо знал, что теперь эти двое полностью вверяют себя защите богов... Нагнув головы, Аскольд и Забава стали продираться через густую зелень, и тут княжеский конь, будто почуяв кого-то сзади, повернул в сторону лоснящуюся шею и легонько фыркнул.

   — Остановись, Забава! — крикнул жене Аскольд.

Постояли. Прислушались. Лишь шум от несильного ветра доносился сверху да пищала разная мошкара, облепившая, как только встали, брюхо и зады лошадей. Тихо. Но надо быстрее выехать из этой душной, пахнувшей прелью, опасной дремучести на свет, на поляну, где травы и цветы, где полно птиц, бабочек, шмелей и пчёл. И когда достигли её, соскочили с коней, Аскольд взял Забаву за локоть, притянул к себе, обнял нежно и шепнул ей на ушко:

   — Далеко не уходи, милушка. Ты мне для ласки понадобишься...

Взглянув в лицо девушки, которое заалело, подумал: «Сказать, что конь кого-то почуял давеча, значит, испугать, хотя кривичанка моя, выросшая в ожидании нападения диких ятвягов и жмуди, не из боязливых; владеет оружием — дай Перун каждому!.. Но всё-таки женщина: вон как зарделась, когда я сказал ей о ласке, подразумевая супружескую близость... Но лучше я поведаю ей, пусть начеку будет!»

   — Забава, а ты по дороге сюда ничего не слышала?

   — Нет, любый княже, ничего... Хотя да, твой конь фыркнул. Подумала — мошка залетела ему в ноздри.

   — Не мошка, милушка... Знаю своего скакуна. Мыслю, это бродит медведь.

   — Ну, сей топтыга нам не страшен. — Забава быстрым заученным движением руки поправила на бедре колчан со стрелами.

   — Всё же поблизости будь.

   — Значит, не для ласки нужна.

   — Господь с тобой, Забавушка! — как истый христианин воскликнул Аскольд. — После лова натешимся, как муж и жена.

   — А вправду мне говорили, что Дир делает сие и с мальцами?..

   — Кто говорил?

   — Предслава, что мамкой служит у Сфандры.

   — Вот дура баба! — в сердцах проговорил князь, склонился и, ничего более не сказав, начал распутывать сеть. Но потом всё же поднял голову, засмеялся и добавил: — А брат мой по-всякому может. Такой он у нас вёрткий...

Девушка подошла к гнилому дубу, некогда почитаемому как священный. Поковыряла ножом его трухлявую кору, в которой даже насекомые теперь не селятся, заглянула в дупло и отпрянула: из него показалась, шевеля раздвоенным жалом, голова гадюки. Отбежав, Забава резко повернулась, метнула нож и пригвоздила выползшую змею к стволу; лишь глухой мёртвый звук издал некогда сильный цветущий дуб.

   — Ты чего? — встревожился князь и, увидев пришпиленную к дереву гадюку, поморщился: «Не к добру, знать, это...»

Но насквозь пронзённая змея продолжала жить: её голова так и рыскала по дереву, тянула за собой туловище до того места, куда был всажен нож, а остальная часть толстой верёвкой свисала вниз. Аскольд подобрал валявшийся неподалёку камень, размозжил змее голову, вынул из ствола нож, обтёр его о траву, подал Забаве и похвалил:

   — Молодчина!

Солнце уже поднялось высоко, пригрело лес, звонче защебетали птахи.

Через некоторое время Аскольд поймал лесного красавца голубя и протянул его девушке:

   — Подержи... Сложу ему крылья. Вот так... Гляди, какие у него глаза, как вон те... красные цветки наперстянки.

Зажав голубя в ладонях, Забава чуть не запрыгала от радости.

Аскольд снова склонился над сеткой и стал расправлять её, отвернувшись от жены и гнилого дуба, но вдруг почти одновременно услышал за спиной два непохожих друг на друга звука: хлопанье крыльев и сухой, но громкий удар по дереву, как если бы рядом дятел сильно тюкнул по нему острым клювом. Потом, на какое-то мгновение позже, раздался звон тетивы, и Забава воскликнула:

   — Я попала в него!

Князь обернулся и увидел: стоит его милушка, держа в опущенных руках лук, и уже чуть не плачет, так как теперь ею по-настоящему овладел страх. Из ствола дуба торчит стрела, прилетевшая из густых зарослей. А когда она впилась в дерево, Забава непроизвольно, в силу уже сложившегося навыка, сдёрнула лук и пустила свою стрелу туда, где увидела метнувшегося в сторону человека, и по тому, как он взмахнул руками, определила, что настигла его, и от радости закричала. А сейчас, уже не сдерживаясь, зарыдала.

   — Ну, глупенькая, успокойся, — утешал её князь. — Пойду посмотрю, что за зверя ты завалила..;

Прошло немного времени, и до Забавы донёсся удивлённо-сдавленный возглас киевского архонта:

   — Тур!.. Вонючая гиена...

Подойдя, он снова обнял Забаву, она уткнула свою головку в широкую тёплую грудь мужа.

   — Хотел погубить тебя. По чьей-то указке. А я всё не верил греку... Затем вроде вконец убедился в преданности старшего рынды. Только вон вышло-то как... — прерывисто говорил Аскольд и ласково поглаживал спину Забавушки.

Потом нежно взял руками её за голову и прижал к себе.

   — Милушка моя... А ловко ты его. В самую маковку угодила! И не пикнул. Может быть, посмотреть на него хочешь?

   — Не хочу...

   — И ладно. Прикажу не хоронить... Пусть его шакалы сожрут аль расклюют вороны... всё, ловить птиц мы больше не станем. Собирайся, домой поедем.