Михаил Старицкий - Перед бурей

— Кой черт советовал писать жалобные листы? — поднялся раздражительный голос с одной стороны.

— Советовал-то человек добрый, — так же медленно ответил Пешта, и двусмысленная улыбка пробежала по его лицу. — По крайности, он всегда на добро козакам думает, да не всегда с его рады добро выходит. Ну, что же, — вздохнул Пешта и, глянувши куда-то неопределенно вперед, прибавил: — На дида бида, а баба здорова!

— Ах он чертова кукла! Расшибу! — прошипел было и бросился со сжатыми кулаками Ганджа.

— Стой! Ни с места! — остановил его тихо Богдан и оттянул за себя в самый угол.

— Да какой же это дьявол! Кто эти листы придумал? — закричало сразу несколько голосов, и часть толпы, услыхавши все возрастающий шум, понадвинулась к тесной группе.

— Кто ж, как не Хмель! — раздался чей-то голос в толпе.

— Это его панские штуки! — подхватил другой.

— Нарочно затеял, чтобы ляхи, набравшись смелости, и войска свои стянули сюда, и раздавили нас, как мух! — кричал уже третий, проталкиваясь к костру.

— Что вы, что вы, панове! — остановил толпу Пешта. — Хмель думал, как лучше. Он ведь знается с ляхами, думал, что потрафит. Не его вина, коли прогадал.

— А коли так, так не совался бы в козацкие справы, сидел бы со своим каламарем за печкой! Через него мы должны такую поругу терпеть! — вопил уже в исступлении молодой козак, взобравшись на пень и ударяя себя в грудь руками. — Чего мы ждем? Кого мы ждем? Какие тут рады? Бить ляхов, доказывать им, что нас паскудить нельзя! Уже коли они нас паскудить желают, так разорвать их, псов, на тысячу кусков!

— Смерть ляхам! — закричали кругом.

И этот зловещий крик покатился по ущелью, бурей промчался мимо Кривоноса к Половца и заставил шарахнуться стаю волков, собравшихся из любопытства в ближайшей трущобе.

Вокруг Пешты образовалась уже довольно большая толпа. Второй разведенный костер освещал их красные исступленные лица. Один только Пешта стоял посредине, спокойный и даже насмешливый, переводя от одной группы к другой свои желтоватые белки.

— Так, — сказал он громко, — играться бумагами больше, братья, не будем.

— Душа, козак! Молодец, брат! — раздались восклицания в толпе.

— Только ведь сами руки никогда не бьют, панове, — продолжал Пешта, — надо к ним и голову разумную, и сердце неподкупное прибавить!..

— Верное слово! Атамана, атамана! — закричала толпа, и к этому крику пристали уже и все остальные.

— Только выбрать, панове, оглядаючись, чтоб и голову имел разумную и бывалую, чтоб ни с кем не снюхивался, да за двумя зайцами не гонялся бы, да чтоб и войсковой справы не бегал, — заметил Пешта.

А Бурлий добавил, будто про себя:

— Такого и не сыщешь среди нас!

— Как нету? А Хмель? — закричало два-три голоса в задних рядах.

— В затылок тебе Хмель! К черту! Мы не перьями, а мечом им отпишем! — раздалось из передних рядов.

— Богуна! Вот козак, так козак! Нет ему равного нигде! — закричал кто-то из середины.

— Богуна, Богуна! — подхватило множество голосов.

— Да, козак славный, — согласился и Пешта, — и храбрый, и честный. Только молод еще, братья, а в нашей справе надо не смелую руку, — все вы, братья, смелы, как орлы, — а нам нужно рассудливую голову.

— Правду, правду говорит! — отозвались голоса.

— А и главное, — продолжал Пешта, — что его теперь здесь нет: ведь он в Брацлавщине.

— Верно! В Брацлавщине! — подхватили другие.

— То-то ж, пока мы за ним посылать будем, нас здесь на лапшу посекут ляхи. Ждать нам некогда.

— Некогда! Некогда! — перебили его шумные голоса.

— Бить ляхов! Смерть Потоцкому!

И снова знакомый голос наэлектризовал толпу. Крики, проклятия слились в один бесформенный рев.

— Народ горит, — заметил Кривонос Половцу, бросая взгляд по тому направлению, где узкое ущелье расширялось в грот и где освещенная огнем двух пылавших костров волновалась разгоряченная толпа, — а нет еще Нечая и Чарноты!

— Расставим и проверим сторожу, — заметил Половец.

В глубине узкой тропинки послышалась удалая песня: «Гей, хто в лиси, озовыся!» И из-за деревьев, сдвинувши шапку на затылок и широко распахнувши жупан, показался Чарнота.

— С чего это ты, с чего ты запел? — набросился на него Половец, — Или хочешь посзывать всех польских дозорцев?

— Некого! — ответил бесшабашным тоном Чарнота. — Двое из них встретились мне на дороге. Не хотелось мне оказать ляху услугу, да что было делать: пришлось даровать им вечный покой!.. Да еще и снежную могилу насыпать, чтоб не отыскали друзья. А остальные все пируют в замке, от огней побелела даже черная ночь.

— Пируют, дьяволы, на наших грудях, — мрачно заметил Кривонос. — А тебе оттого так и весело стало, что ты и песню затянул?

Лицо Чарноты вдруг стало серьезно.

— Ты этого, брате, не говори, — произнес он тихо. — Я, быть может, только горилкой да вольною песней и душу козацкую спасаю.

И, как бы сожалея о вырвавшихся у него прочувствованных словах, Чарнота круто повернулся и широкими шагами направился к пылавшим в глубине кострам.

— Славный козак! — посмотрел ему вслед Половец и пошел вместе с Кривоносом расставлять сторожу, ворча себе под нос: — Не ровен час... береженого, говорят, и бог бережет.

У узкого входа в ущелье поставили двух козаков. Шесть других отошли дальше и образовали цепь вокруг оврага.

Приближение Чарноты заметили и в толпе.

— Чарнота, Чарнота идет! — зашумело ему навстречу множество голосов. — Огонь-козак! Его обрать атаманом! Он проведет и в самое пекло!

— Верно, верно! — загудели козаки.

— Н-да!— повел бровями Пешта. — Провести-то проведет, да выведет ли обратно? Пожалуй, там всех и оставит.

— Молодец на фокусы, — тихо вставил Бурлий, — а нам надо голову...

Еще один путник приблизился к спуску. Это был слепой бандурист. Он шел уверенно и смело, и даже та палка, которую он держал в руке, не служила ему опорой в пути.

— Все? — спросил бандурист у Кривоноса.

— Кажись, все, — ответил тот и, бросив последний взгляд на правильно расставленных вартовых, или часовых, повернул вместе с Половцем к оврагу.

Между тем крики в толпе принимали все более и более угрожающий характер.

— Атамана! Атамана! — кричали кругом.

— В чем дело, братья? — спросил тревожно бандурист ближайших козаков.

— А, Нечай! Нечай пришел, — закричало сразу несколько голосов, — и он, братове, козак не последний!

Но из группы Пешты раздались более громкие голоса:

— Атамана, атамана обирать!..

— Своего, а не ляшского! Кого б только? — замялись и затихли вдруг голоса.

— А что ж это я не вижу здесь нашего Хмеля? — обратился тихо к Чарноте Нечай.

— Да, его еще нет здесь, — оглянулся кругом пристально Чарнота, — я уже искал его.

— Как нет? А Кривонос сказал, что все в сборе, — изумился Нечай.

— Верно, обознался, — заметил Чарнота и прошелся снова от костра до костра.

— Нечая! Пусть Нечай нас ведет! — раздалось в одном месте.

— Чарнота! — откликнулось в другом.

— Пешта, Пешта! — загомонели сильней голоса в центре.

— А про Хмеля забыли? — крикнули разом Чарнота и Нечай.

— Обойдется и без него! Бумаг нам писать уже не нужно! Годи! Годи! — поднялись раздраженные крики со стороны козаков, окружавших Пешту.

— На кой черт? Что он за гетман такой? Все товарыство в сборе, а его нет! — загалдели со всех сторон.

— Нет, панове, — возвысил голос Пешта, замигав, словно сова, своими желтыми белками. — Хмеля нужно подождать: я сам подаю голос за Хмеля. Он все-таки в великой чести у ляхов, так, может, и за вас доброе слово замолвит, да и не так достанется всем за избрание: ведь вот меня и Бурлия, да еще кое-кого совсем вон, за хвост, стало быть, да в череду, а Богдан все-таки остался сотником... а вскоре, может, и полковником будет.

— Ну, — усомнился Бурлий, — разве поцелует папежа в пятку?{84}

— Так что ж это? Продает он нас, что ли? — закричали Кругом несколько голосов.

— Торгуется! — процедил сквозь зубы Пешта, и хотя это слово было произнесено не громко, но оно упало на ближайших словно искра в бочку пороха.

— Долой Хмеля! Изменников не надо! Пешта атаманом! Бить ляхов и ляшских подножков! — заорали кругом.

— Кто против Хмеля? — крикнул Чарнота, выбиваясь вперед и разбрасывая толпу. — Кто обзывает его изменником? Ну, выходи, померяемся силой! Эта рука и эта грудь, — ударил он себя кулаком по груди, — ручаются за него!