Геннадий Комраков - Мост в бесконечность
И Федор смягчился, пообещал раскинуть мозгами. Посоветовался с Анциферовыми; у Ивана отыскался знакомец в бромлеевской кузнице — договорились пристроить бывшего студента.
— Превосходно! — возликовал Саша. — В кузню — это как раз хорошо. Спасибо вам…
— Шнурок снимите, — напомнил Афанасьев. — Кузнецы в пенсне не ходят.
— Конечно, конечно! Я, знаете, могу без этого… Придумали Саше историю: пошел, дескать, на завод от крутой бедности. Предупредили: на первых порах — никакой пропаганды, надо пообтесаться, чтобы почувствовать себя в своей тарелке. А уж потом…
Однако этого «потом» не настало. Головин всячески пытался «опроститься», с великим трудом заставлял себя обращаться к людям на «ты», хлебал серые щи из общей чашки. Но, принятый к Бромлею чернорабочим, быстро узнал, что даже грешники в аду не все равны: им помыкал каждый, кому не лень. Зазевается — тут же кричат: «Затвори хлебало!» Да еще прибавят словцо, от которого Саша краснел и бледнел. Ему бы отругнуться, послать обидчика куда подалее, а он, забывая об «опрощении», готовый разрыдаться, заходился в праведном гневе: «Вы попираете мое человеческое достоинство!» Кузнецы от необычных; таких слов весело балдели, а потом еще хуже изводили, изощряясь в сквернословии. Саша стал раздражительным, жаловался Афанасьеву:
— В кузне тяжело, но я вытерплю… Однако же позвольте, разве это настоящие рабочие?
— Чистопородные, — посмеиваясь, уверял Федор. — Других не бывает, такими бог создал.
— Но отчего они так грубы?
Упорствуя в стремлении войти на равных в рабочую семью, Головин допускал непростительные промахи. Все, что приносил к обеду от сытого родительского стола, норовил отдать чумазым молотобойцам: «Кушайте, пожалуйста». Кто-то похвалил его широкий наборный пояс — тут же отстегнул: «Берите, мне не жалко». Думал, таким способом быстрее завоюет доверие. А получилось наоборот. Харчи поедали, подарки принимали, но вместо благо дарности осуждали: «Легкий человечишко, сразу видат!.. что не своим трудом заработал…»
Федор стал прикидывать, как бы, не обижая Головина, подсказать, чтоб уходил с завода. Все равно никакого толку, не прижился: о пропаганде и мечтать нечего — моментально провалится. И уже настропалил Королева, чтобы тот на правах приятеля намекнул об этом Головину. Но тут Саша такую пулю отлил, что и сам понял: в кузницу возврата нет. Было так: сильно похолодало, весь день хлестал дождь — на улицах лужи, в заводском дворе грязюка. Головин пришел на смену в старых штиблетах, как обычно раздувал горны — было тепло. После гудка рабочие повалили из ворот, кто прямо по грязи шлепает, скорее бы домой, кто вдоль заборов, где посуше. А Головин постоял минутку, беспомощно озираясь; штиблеты тут же промокли. Почувствовав сырость и убоявшнсь простуды, Саша вдруг звонко крикнул: «Извозчик!»
Афанасьеву потом рассказывали: все, кто из заводских это видел, замерли с открытыми ртами. Подкатила пролетка на дутых шинах, и чернорабочий, получающий от Бромлея жалкие гроши, лихо пронесся мимо остолбеневшей толпы. Вослед ему, говорят, заухали, а кто-то пронзительно свистнул.
Иван Анциферов, узнав об этом, разорялся:
— Устроили на свое позорище! Зачем дурака привечать? Гнать от себя в три шеи!
Афанасьев наскоки сдерживал:
— Саша не дурак, просто не сумел сойти за рабочего.
Чернушкин Миша захохотал:
— Подумаешь — наука!
Федор одернул:
— Ничего смешного. Каждый из нас таков, каким сделала жизнь. Маркса читаем, а натянуть его мысли на свой аршин покамест не умеем. У Головина сызмальства другое бытие, а еще и привычки… От них тоже не сразу отлипнешь. Ну, сморозил глупость, с кем но бывает. Но ежели к нам тянется, отталкивать негоже…
Про себя Федор соображал: приедет Михаил Иванович, разберется до тонкости, нужен Головин или пусть сторонкой гуляет. Самому Афанасьеву трудно раскусить теоретическую подготовку Саши. Чувствуется, начитан. Подкопил кое-какую литературу, одалживал для занятий с ребятами «Речь Петра Алексеева», Марксов «Наемный труд и капитал». Хотел еще вручить «Праздник Петербургских рабочих в 1891 г.», но Федор, ухмыльнувшись в бороду, пролистнул брошюру, пробежал глазами несколько строк из своей речи и сказал: «Не надо, это я знаю». Словом, Головина решил поберечь до прибытия Бруснева, даже с Петром Моисеевичем его не свел, боясь порчи: затянут, мол, Сашу в болото терроризма, пропадет.
Ждал Афанасьев, как красное солнышко, ждал Михайла Ивановича. Думал, с его появлением начнется настоящая работа. А с его приездом лишь приблизился крах…
Выключенный из числа студентов Новоалександрийского института, Михаил Михайлович Егупов приехал из Польши с рекомендательным письмом к Серебряковой.
На люблинском вокзале его провожала Танечка Труянская, милая девица, горячо сочувствующая радикальным течениям общественной мысли. Она и снабдила Мишеньку рекомендацией.
— Анна Егоровна обрадуется, — сказала Танечка, по-матерински благословляя любимого. — Они дорожат каждым человеком. Ты обретешь себя в революции, я верю…
Серебрякова была известна в революционных кругах как неутомимая работница подпольного Красного Креста, помогавшего политическим заключенным независимо от их партийной принадлежности, и в этом качестве пользовалась безграничным доверием. «Ни один нелегальный не побывает в Москве, чтобы с поклоном к нам не пожаловать», — хвастался Зубатов. К нам — это к Серебряковой. Еще в 1884 году, спасая собственного мужа от ареста, Анна Егоровна начала сотрудничать с охранкой…
Обходительная и обаятельная женщина, по-родстненному внимательная, радушно встретив Егупова, долго расспрашивала, что и как у них в Люблинской губернии, как устроился на новом месте, не нуждается ли в помощи? Михаил Михайлович подробно рассказывал, поделился сокровенным: по собственной инициативе задумал создать крупную революционную организацию. Главную ошибку своих предшественников видел в том, что начинали они «не с того конца». Сразу издавали листовки, выпускали программы и этим выдавали полиции собственное присутствие. Нет, нет, писанина потом. Сначала требуется собрать в единый кулак наличные силы. Разыскать необходимых людей, сплотить, а затем уж вырабатывать платформу. Он будет действовать только так!
Оповещенный Анной Егоровной, шеф наружного наблюдения Евстратий Медников приказал филерам неотступно следить за экспансивным господином с окладистой бородой, в круглой мягкой шляпе…
Окрыленный взятой на себя ролью матерого заговрщика, Михаил Егупов, в длиннополом пальто нараспашку, непременно с книгой в руках, с утра до ночи бегал по Москве, заводил знакомства, горячо что-то такое доказывал, шевеля бородой. В первые же дни вывел охранку на сочувствующего революции помощника пристава с Большой Якиманки и на нескольких студентов Петровской академии. В целях конспирации Егупов сознательно не снимал постоянной квартиры. Сегодня находил пристанище на Петровке, завтра — в доме Запасною дворца у Красных ворот, послезавтра мчался в Петровско-Разумовское. И все — не оглядываясь, широким шагом, как и подобает выдающейся личности, добровольно взвалившей на себя тяжелое бремя объединения революционных сил.
Опытные филеры сразу раскусили характер Егупова, весьма точно определили и его дальнейшую роль в намеченном объединительном предприятии — могильщик. Себя погубит и других… И кличку дали ему соответствующую — Факельщик. В те времена факельщики из похоронных контор обычно ходили впереди печальных процессий. Разница была лишь в том, что наемные факельщики, соблюдая торжественность ритуала, передвигались медленно, а Михаил Егупов мог бы потягаться с иной гончей. Филеры с ног сбились, следуя за суетливым молодым человеком. Только по субботам находили отдохновение от горячечной слежки. По субботам Михаил Михайлович позволял себе небольшую разрядку, отправляясь в известное заведение мадам Прохальской. Так сказать, сбрасывал груз повседневного напряжения. Проследив, как он, разгоряченный, скрывается за дверью заведения, филеры спокойно расходились: госпожа Прохальская подробно доложит, с кем оставался до утра, много ли выпил мадеры…
Изучая маршруты Факельщика, Медников пожаловался Зубатову:
— Много передвигается, может, пора на прикол?
— Что ты, что ты, Евстратий! — засмеялся Сергей Васильевич. — Напротив, пусть побегает, порезвится…
Зубатов сформулировал главный закон политического сыска: момент ликвидации можно считать наступившим, когда донесения агентов не приносят ничего нового, а филеры начинают ходить по кругу за одними и теми же лицами. Руководствуясь этой формулой, Егупова следовало держать на свободе «до упора», сколько возможно. Усерден, весьма усерден Факельщик. Поберечь его не грех, окупится сторицей.