Иван Наживин - Распутин
— А слышал, сватушка, новости-то? — низко, осторожно, заговорщически говорил старый Митрей, высокий худой мужик с всегда больными глазами и седеющей козлиной бородкой. — Государя-то анпиратора опять увезли, в газетине пишут, а куды — пишут — неизвестно…
— Все врут стервецы… — после небольшого молчания тихо и сердито отвечал Прокофий. — Неизвестно куды… Все, подлецы, знают, только от нашего брата, мужика, скрывают…
Помолчали.
— А слышал, болтают, будто он за Волгой объявился… — продолжал Митрей. — Ходит будто по народу, глядит, как и что. Один старик на базаре в городе рассказывал: пришел, говорит, в одно село на Волге под Казанью — в лапотках, за плечами сумка, как есть странник… — поглядел на житье горькое мужицкое, поплакал да и пошел…
— Прямо — поплакал?! — удивился Прокофий, и в голосе его что-то тепло дрогнуло.
— Да как же, братец ты мой, не плакать, а? — убежденно заговорил Митрей. — Поглядись-кась, что с Расеей-то изделали, а? Кто всем верховодит? Одни жиды да рястанты. Разве это мысленное дело, а? Да… — продолжал он после небольшого молчания. — А как вышел он за околицу, один старичок посмелее догнал быдто его, да и спрашивает: ваше, дескать, анпираторское величество, не изволь, дескать, гневаться, ну а только тебя мы опознали. Так уж не таись, дескать, откройся: долго ли нам терпеть муку эту? А тот посмотрел на него эдак сумно, да и говорит: потерпеть еще, дед, надо, потому не исполнилось еще время… Да… Ну а промежду протчего и про Гришку этого, про Распутинова, старик осведомился. Не верь, говорит, старичок, никакого Гришки и званья около меня не было, а были только, что по положению, графы да князья, да сенаторы… Я, грит, и генералов-то к себе не всех допускал, а с разбором, а вы толкуете: Гришка. Не было коло меня Гришки никакого, а все это жиды придумали, чтобы сперва меня погубить, а потом и всю Расею под себя забрать…
— Прямо — не было?! — оживленно подхватил Прокофий. — Ну, скажи же, пожалуйста, до чего хитры эти стервецы, а?!
Кто-то хлопнул дверью, и разговор сразу оборвался. Васютка совсем оробел: вот оно, настоящее-то! И еще ярче поднялось в нем сознание своей вины и уверенность, что как ни вертись, а отвечать придется. Вот, бают, из Сибири уж идут генералы…
— И вот попомни мое слово, сватушка, — сказал в избе тихо Митрей. — Вот еще как нашему брату ж… драть будут — разлюли-малина!
— И стоит, Митрей Гарасимыч! И стоит! — горячо согласился Прокофий. — Потому не балуй, чертище!.. Слабода! Да нешто можно нашим обормотам слабоду дать? Он тебе все вверх тормашками поставит, да и себя еще в придачу сгубит… Слабода! — зло и насмешливо повторил он.
— Да что ты кислай какой? — сказала Анёнка. — Пойдем, пройдемся, что ли…
Они пошли деревней в проходку, но Васютка не развеселился, и когда отошли они подальше за житницы, где над полями трепетали и журчали в солнечной вышине жаворонки, Анёнка с досады принялась плакать: ишь, словно сыч какой нахмурился и ходит… Не хочешь, так и не больно нуждаются… Но Васютка обещал ей подарить целую коробку тувалетного душистого мыла — с фронта еще привез, как магазины там грабили… — и Анёнка утешилась и стала к нему ластиться и прижиматься.
Они скоро вернулись к дому. Там шел великий галдеж: пришла со слободки голота эта самая, бедный комитет.
— Да, батюшка, Митрей Гарасимыч, да нешто мы сменяем тебя с этой сволочью красной? Ну? — орал своим надрывным сиплым голосом Гришак Голый, маленький испитой мужичонка с печальным лицом старой клячи. — Ведь ты нам свой, а те что? Трын-трава! Севодни шебаршат, а завтра их и нету…
— Да уж ладно, ладно… — солидно похохатывал польщенный Митрей. — Сказал ладно, и крышка. Составили гумагу-то?
— А как же… Все изделали, как ты велел… — надрывался Гришак, точно он о большом пожаре рассказывал. — Вот это, как ты приказал, список мы составили, кому сколько муки нужно: вот Григорию Голому, мне то есть, пудиков бы семь, Дарье бобылке, вот ей, — ткнул он в кучу лохмотьев, которая, что-то скрипя, усердно кланялась, — пуда четыре, Антону Кривому, ему вот, — опять пояснил он, кивнув на здоровенного рыжего мужика с единственным злобно-хитрым глазом, — девять пудов, и ему вот, Степану Ворожейкину, — указал он на последнего представителя бедноты, полубарышника, полуконокрада, развесистого мужичонку с наглым бесстыжим лицом, — пять пудов. Только всех и делов пока… А там, может, и сами извернемся. А не извернемся, опять тебя просить будем, потому как ты у нас первый человек…
— Ладно… — сказал Митрей, принимая клочок трухлявой бумажонки. — А та, другая?
— И другая тута, вот она… — отвечал Гришак. — Сергунька — камисар составлял, ловко все обозначил… Вот, дескать, у гражданина деревни Чернышева Митрея Гарасимыча Кораблева не хватает муки для собственного прокормления и для скотины, итого всего двадцать восемь пудов… А вот и печать нашего бедного комитету…
— Ладно. Так будет гоже… — сказал Митрей. — Завтра поутру собирайтесь у моей житницы, всем и отпущу, как записано…
Голота начала кланяться и благодарить. И Гришак опять заголосил на всю избу:
— Батюшка, Митрей Гарасимыч, а мы хотим уважить тебя, потому так удовлетворил ты нас, так удовлетворил, что и слов нету… Будь у нас предзаседателем бедного комитету… — в пояс поклонился он.
Митрей сделал вид, что удивился и сконфузился, хотя всю эту механику по его же наущению подстроил сын его Стенька.
— Нет, нет, ребята, спасибо за уважение, только мне никак невступно… — отвечал он. — У меня у самого делов полон рот. Вот разве сына возьмете. Он к тому же и хорошо грамотный…
— Так что… И больно гоже… — заговорила голота. — Просим Степана Митрича.
— Спасибо, земляки… Так уж и быть, послужу, делать нечего… — небрежно говорил Стенька, высокий, в отца, парень с красивым, но прыщеватым лицом и завинченными усиками. — Ладно, уж постараемся…
Митрей поднес бедному комитету по стаканчику самогона — Стенька ловко приспособился варить его в бане, и мужики наразрыв расхватывали все и хорошие деньги платили, особенно который с нюхательным табаком. И голота, бестолково и благодарно галдя, довольная, толкаясь в дверях, вышла из избы.
— А словно бы, сватушка, ты и не дело затеял, а? — играя пальцами по столу, степенно проговорил Прокофий. — За такие дела потом и напреть может…
— Э-э, полно, родимый! Нынче кто смел, тот и съел… — махнул рукой Митрей.
— Так-то оно так, а все опаску иметь не мешает… Охота тебе, самостоятельному хозяину, со всяким дерьмом возжаться…
— Какая там охота… Не охота, а неволя… — отвечал Митрей. — Нужно себя от советских огарантировать, потому никакого покою стервецы не дают. Так и рвут, как волки голодные… А расчет у меня простой: ну выдам я голоте этой самой пудов двадцать муки взаймы без отдачи.
Положим по нонешним ценам за это шесть тыщ, ну, пущай даже и все десять монетов, так?
— Ну?
— А они мне вот за это гумагу выдали, что больше хлеба у меня нету… Так?
— Ну?
— А я эти самые остатки свои — их у меня пудиков с сотенку, Господь даст, набежит… — уже спокойным манером в город баржуазам этим самым отвезу. Христом Богом молят: что хошь возьми, только привези! И возьму я с них по четыре сотенки за пудик, скажем, без обиды. Это что выйдет, Степан?
— Ну, что выйдет… Сорок тысяч выйдет… — нехотя отозвался тот, недовольный, что отец все выбалтывает, хотя бы и свату.
— Как видишь, сват, дельце кругленькое… — с удовлетворением проговорил Митрей. — А ежели выждать еще маненько, так цена и еще подымется, потому голод в городе — ужасти подобно! Покойников зарывать не поспевают… А в особенности ребятишки эти — так сотнями и валятся, что мухи по осени… А мужику теперь барыш…
— Это-то оно и так, пожалуй… — сказал Прокофий, завидуя, что он просмотрел такую выгодную комбинацию. — Ну а к чему в предзаседатели-то лезть? Ежели настоящая власть придет, за это нагореть может здорово…
— А это потому, что это первая штраховка теперь, милый человек… — сказал Митрей. — Вот так же свояк мой, Иван Иваныч, от Егорья, огарантировал себя, и что же? У кого лошадь реквизуют, а он спокоен, у кого по анбарам лазят, муку ищут, а он себе и в ус не дует, у кого солдатишки со двора корову за рога тащут, а ему хоть бы что, потому предзаседатель бедного комитету! А ведь чуть не первый богатей на всю волость…
— А как же советские-то в городе? Небось узнают, что богачи в бедноту заделались, так тоже не похвалят…
— Э, милай! И они тоже не пальцами деланы… — засмеялся Митрей. — Делиться, известное дело, надо… А что касаемо предбудущего, то кто же, брат, поверит, что мы с тобой коммунисты? Всякий поймет, что от нужды лезли. Может, еще похвалят да медаль золотую на шею повесят, что ловко сволочей этих за нос водили…