Семь Семенов - Мария Воробьи

За широким столом из тёмного дерева, обитым зелёным сафьяном, сидел владелец типографии. Напротив него, в кожаном кресле, расположился давешний купец.

— Подойди, — поманил Иван Николаевич Семёна. Он со своими рабочими был на «ты». Но это получалось у него не обидно, ласково даже.

— Вот вам письмо, — сказал купец, — рекомендательное. К Репину. Покажите Илье Ефимовичу вашу графику. Он вас оценит. Если вы ему понравитесь, то он вам дальше подскажет.

Семён медленно поднял руку. Имя Репина сделало письмо очень и очень тяжёлым.

— К самому Репину? — переспросил он неловко.

— Моё дело вас порекомендовать.

— Храни вас Бог, — сказал Семён. — Я не знаю, как выразить вам свою благодарность, что поучаствовали в моей судьбе… Право, я словно был сиротой, но в вашей щедрости и доброте обрёл второго отца.

(Важно сказать, что в типографии тогда печатали Диккенса. Этим можно было объяснить излишнюю закрученность Семёновой речи.)

— Да прекратите, — сказал купец, но видно было, что ему стало лестно. — Я всегда рад помочь начинающим талантам. В конце концов, чем мы хуже старообрядцев… Морозовых всяких…

Семён поклонился, потом снова поклонился и вышел. Купец повернулся к Ивану Николаевичу очень довольный собой. Находить таланты и правда было почётно.

К Репину в этом квартале он послал уже пятого. Ещё через пару месяцев Илья Ефимович встретится с художником на светском рауте и сделает полушутливое замечание о том, что, хоть русская земля может рождать собственных Платонов и быстрых разумом Невтонов, однако их концентрация на одного Репина уж очень велика. Нельзя ли, спросит Репин, распределить их по другим областям или хотя бы по другим художникам. Не то чтобы он был против, просто как-то утомительно.

Купец понял всё с первого раза и переключился на скульпторов. Тем приходилось его терпеть, потому что они, хоть и бывали знамениты и дороги, всё-таки не были самим Репиным.

Владелец типографии такой тяги к искусству не разделял, но, надо отдать ему должное, ни в каких творческих кругах не вращался.

Так сидели они и пили чай из самовара, дули основательно на горячую гладь воды, ели пряники, баранки, разговаривали степенно, не торопясь, не перебивая, не сокращая понятий и слов. Сами и были — степенные и основательные. Обсуждали события, государя императора, китайские ткани и французские булочки, бухарские мануфактуры, своих детей и здоровье.

— У нас в семье все дородные, — словно чувствуя вину за свою слабость в прихожей, сказал купец.

Иван Николаевич заверил его, что это символ достатка и доброты, а сам подумал, что такая толщина уже похожа на нездоровье, а ещё с болью в сердце подумал, что так друга хватит удар, но говорить ему не стал — посчитал и грубым, и глупым. Но он ошибся. Не купец умер от удара, а он сам, вот аккурат через полтора года после этого разговора.

Вместо Ивана Николаевича типографией стал владеть его сын, Николай Иванович. Семён был ещё неопытен, он не знал, что изменения происходят не мгновенно. Он прожил с новым начальством день, два, неделю — и ничего особо не изменилось. Даже через месяц ничего не изменилось. Новый заводчик общался с рабочими на равных, мог подойти и что-то спросить про набор, про книги. Семёну это нравилось, но рабочие-старожилы не любили этой начальственной привычки.

Снегирёв-отец был отцом не только молодому Снегирёву, но и всему заводу. Так они его воспринимали. Он был степенный, дородный, невысокий человек. Патриарх.

Молодой был — энергичный. Человек нового времени. Заводчик нового времени. Но глаза у него бегали, как у маленького хищного зверя, как у ласки или горностая. Что-то не то было в его энергии, в его лихорадочности, не было чего-то надёжного, и старые рабочие чувствовали это особенно хорошо. Что-то даже опасное было в Снегирёве-сыне.

Однажды, когда Семён и Ефим пришли утром на смену, оказалось, что сегодняшнее утро отличается от других. Обычно в помещении по утрам было совсем холодно. По утрам они даже иногда работали в шерстяных перчатках с обрезанными кончиками. Но сегодня было тепло и даже как будто немного душно. Семён прошел к шкафу, где хранились литеры для набора, и открыл его. Что-то зацепило его взгляд: ему показалось, что вчера, уходя, он сложил их в другой последовательности. Должно быть, он ошибся. Но наборная доска оказалась в самой глубине шкафа, а шпаций — литерных пинцетов — и вовсе не было видно. Может, кто-то потом перекладывал, может, Ефим? Но Ефим стоял возле одного из станков, молча и нехорошо смотрел на него.

Семён подошёл ближе, ощупал своими ловкими пальцами станок: прошёлся по колесу, укладкам, роторам, педалям. Потом он встал и замер, как Ефим.

— Странно, — сказал наконец Семён, снова погладив станок, словно лошадь, по боку. — Он весь тёплый. Здесь холодно, а станок тёплый.

— Со вчера не остыл, — медленно сказал Ефим. — А может, просто кажется тебе?

— Потрогайте сами, — обиженно сказал Семён. — Я за ними хорошо смотрю.

— Тебе кажется, — сказал Ефим с нажимом.

— Нет, — сказал Семён. — Должен был остыть.

Ефим отвернулся и ничего не ответил. Он смотрел на другой станок, который оставался холодным всю ночь. Он думал что-то о своей жизни, в которой один станок из трёх что-то таинственное делал ночами. Он был как конь, стойло которого забыли благословить. Ефим знал, слышал, что в таких случаях начинается чертовщина, которую не остановить приходом попа с кадилом. Он сказал, тщательно выбирая слова:

— А может, чёрт всю ночь на нём катался, как думаешь?

Но по прозрачным глазам Семёна понял, что тот не может разгадать загадку, и спросил уже прямо:

— У тебя лежит письмо к Репину, так? Ты не думал им воспользоваться?

— Нет. Я ещё недостаточно хорош. Там — Академия! Репин! А я…

— Шёл бы ты отсюда, — сказал наконец Ефим и повернулся к Семёну. — Я тебе только скажу, а ты не говори ничего, молча слушай. Уходи отсюда.

— Почему? — шёпотом спросил Семён: уж больно суровое лицо было у Ефима.

— Там тебе лучше будет, — сказал Ефим. — Лучше, лучше, я знаю. Здесь у тебя две дороги, и обе могут тебя случайно погубить. Жалко будет. Ты мальчик совсем, и мальчик хороший.

— А вы почему не уходите? — спросил Семён. — Те дороги, о которых вы говорите, — разве они не опасны вам тоже?

— Я не такой… телёнок, — сказал Ефим. — Да и стар я уже. Я этому-то учился десять лет, у меня никакого училища за плечами нет. И про меня Репину