Жиль - Пьер Дрие ла Рошель

На губах Бенедикта зазмеилась понимающая улыбка ценителя, в которой, однако, было и что-то обидное.

— Тогда ужасающие тебя "люди" сведутся к единственной персоне, и эта единственная персона почти не будет тебя стеснять. Какая она? Уж обязательно дура.

— Почему?

— Нужно быть полной идиоткой, чтобы выйти замуж за бабника вроде тебя. Идиоткой или...

Бенедикт прикусил язык, боясь, как бы эти слова не обернулись впоследствии против него, когда он будет наведываться в дом молодоженов.

—  Договаривай.

—  Гм... или дурнушкой, которая счастлива, что...

Жиль знал, что Мириам хороша собой, но слово "дурнушка" задело его за живое, ибо он сам мало-помалу стал воспринимать ее как урода. Перестав быть желанной, она превратилась для него в нечто совершенно бесформенное. Увидев, что Жиль повесил нос, Бенедикт улыбнулся еще обиднее.

Но Жиль встряхнулся и вознамерился проучить Бенедикта.

—   Значит, ты не допускаешь, что красивая и умная девушка может заблуждаться относительно моих достоинств и недостатков? Может быть, я все-таки не так уж неприятен женщинам, как тебе это кажется.

Бенедикт сменил тон.

—  Она, должно быть, очень хороша собой; во всяком случае, гораздо лучше, чем ты о ней говоришь.

—  Я ничего о ней не говорю.

—  Это верно.

Расставшись с Бенедиктом, Жиль в такси с ужасом подумал, что он впервые предал Мириам. То, что он сказал о ней Бенедикту, унижало ее. Подлые слова выползли из него, точно черви из истлевшего тела. Он поднес руку ко рту, прижал с силой губы.

—  Мириам! — простонал он.

Его удивило, что он впервые произнес это имя наедине с собой. О, если б то был возглас любви! Нет, это было, увы, эгоистическим криком, какой вырывается у прохожего при виде несчастного случая. "У меня к ней нет даже дружеских чувств. Будь у нее друг, он раскрыл бы ей на меня глаза. Она слепа, но ее ослепление порождено любовью". Долго так продолжаться не может; постоянно видеть перед собой это воплощение нежной доверчивости, ни на минуту не подозревающей, какие коварные замыслы вынашиваются против нее, — было бы невыносимо.

Эта тревожная мысль ничуть не помешала ему предаться наслаждениям. Такси остановилось. Он позвонил у ворот, вошел в лифт, опять позвонил. Ему открыла женщина. В полумраке прихожей вырисовывался красивый силуэт; полуголая женщина с пышными формами потянулась было к нему, но, поскольку в ответ не последовало никакого жеста, мягко отстранилась.

Он вошел в квартиру, где все дышало величайшим спокойствием, благородным достоинством, превосходным вкусом. На старинной мебели в современном антураже лежала печать умеренной роскоши и английского уюта. Какова была во всем этом доля содержателя квартиры? Он посмотрел на женщину. Фактура у нее была первоклассной. Белоснежная, слегка отдающая голубизной кожа, копна мягких светлых волос, чистой воды глаза, отменного качества зубы.

Австриячка была шлюхой еще с довоенной поры. Шлюхой великолепной, какие водились в те времена. Весьма склонные к роскоши, они высоко ценили себя и полагали свою персону драгоценным украшением общества. Для них по-прежнему был очень высок престиж аристократии, которая не сошла еще окончательно со сцены, и крупной буржуазии, которая этой аристократии подражала. Шлюхи этого класса заботились о том, чтобы всегда достойно и слегка вызывающе выглядеть. Они научились хорошо тратить деньги, которые получали, а получали, должно быть, много, если решались откладывать их про запас. Теперь война даже больше, чем возраст, заставила их остепениться. Австриячка — ей удалось избежать концентрационного лагеря благодаря своему любовнику, светскому человеку, вхожему в финансовые и политические круги, — сделалась домоседкой и образцовой хозяйкой. Женщина благоразумная, она легко примирилась с тревогами, внесенными в ее размеренный быт появлением Жиля, ибо знала, что он быстро промелькнет н ее жизни, так что она не успеет потерять голову.

— Я опоздал, — заявил он.

— А я и не думала, что ты придешь вовремя.

Он предпочитал ее всем остальным, хотя ему постоянно не удавалось добраться до нее в условленное время как раз по причине этих всех остальных, которых он то и дело встречал по дороге к ней. Познакомившись с ним, она поначалу поглядывала на него с некоторым смущением. Одинокие мужчины всегда пугают. Она спрашивала себя, кто он, этот странный мальчик, который звонит ей по телефону, а потом не приходит — или через довольно долгое время звонит еще раз из опасения, что может оказаться третьим лишним. Входя, он здоровался с ней как-то слишком уж отчужденно; уставившись в какую-нибудь гравюру, он говорил о том, какая сегодня погода, солнечная или дождливая, и внезапно ее обнимал. Все то время, что он у нее оставался, он почти не разговаривал. А когда наконец раскрывал рот, выкладывал явную ложь на тему о том, что он делал и чего он не делал. Потом неожиданно замолкал, очень мило смеялся и уходил, не обернувшись. Она привыкла уже — это шло у нее и от характера, и от профессии — привыкла к тому, что не понимает его. Рассеянный и сумасбродный мальчишка. В нем не было ни капли сентиментальности. Была ли в нем чувственность? Совсем немного. Ее в нем могло быть гораздо больше, обращай он на это внимание. Внезапная нежность, накатывавшая на него в постели, была не только нежностью малого ребенка, который блаженствует в материнских объятиях; это было скорее похоже на какое-то острое беспокойство, на стремление настичь и пронзить эту женщину, на тревогу о том, что чувствует в эти минуты она, — вещь очень редкая у юношей этого возраста. Но это длилось недолго, Жиль вставал, опять отчужденный, и снова молчал — или опять начинал врать. Однако он никогда не держался с ней раздраженно, презрительно или оскорбительно — вопреки тому, что утверждали, говоря о нем, ее приятельницы, которым тоже доводилось иметь с ним дело.

В последнее время он гнал от себя всех прочих девиц, поскольку Бенедикт ввел его в этот клан добропорядочных содержанок. Ему нравилось их доскональное знание сердца и тела, Тем не менее большинство из них были слишком разговорчивыми и хвастливыми, и только одна австриячка, эта аппетитная масса сдобной белой плоти, была спокойной и молчаливой, как все заурядные девки, но при этом намного красивее и утонченнее их. Он по-прежнему не имел ни малейшего представления ни о ком, кроме проституток. Он никого в Париже не знал и не испытывал потребности кого-либо знать. Одновременно любя одиночество и женщин, он отдавал свое время проституткам, ибо они не мешали его одиночеству. Хотя после долгих своих блужданий, уже изнемогая от всех этих бесчисленных