Михаэль Цвик - Бесстрашные
– Де Кастелло? – спросил Швиль.
– Нет, Ллойд, – гласил ответ. Швиль довел шатающегося Ллойда до коридора и принялся рыть дальше, пока не нашел Кастелло. Взяв последнего под мышки, он собирался уже вытащить и его, как вдруг тот дико закричал.
– Не тяните, я ранен, у меня безумная боль в ногах.
Оказалось, что у него были сломаны обе ноги.
Швиль оттащил несчастного в сторону и затем снова схватился за лопату. Теперь из кучи щебня вылез Ронделль и на четвереньках отполз в сторону. На плече у него была зияющая рана. Швиль увидел руку, судорожно дергавшую пальцами. Изо всей силы навалился на камни и отодвинул их в сторону. Вскоре ему удалось вытащить доктора Пионтковского, который едва дышал.
– Кислороду, Ронделль, вы не даете нам ничего! – заревел Швиль.
В эти минуты, когда дело шло о человеческой жизни, он мало задумывался над тем, что этим замечанием только ухудшит и без того скверные отношения между собою и Ронделлем. Но тот, видимо, понял волнение археолога и без противоречий выполнил все, что ему было приказано.
– Все здесь? – спросил Швиль, пересчитывая присутствующих.
– Нет Юргенсена, – ответили Ронделль и доктор Пионтковский.
Швиль снова схватился за лопату. После напряженной работы он нашел отсутствующего: тот лежал под всем грузом камней. Не нужно было тщательного исследования, чтобы установить, что он мертв.
На черепе виднелись многочисленные раны, и все лицо было залито кровью.
– Теперь у нас два трупа. Гробница фараонов будет и нашей могилой, – с горечью произнес Швиль, обращаясь к Ллойду, и прибавил: – Ведь вы были посланы сюда только потому, что являлись инженером: разве вы не могли предвидеть несчастья?
Ллойд ничего не ответил: он еще не пришел в себя и, тяжело дыша, прислонился к стене.
– Вы верите, Швиль, что фараоны мстят? – спросил доктор. Остальные с напряжением ждали ответа.
– Я не могу с уверенностью утверждать этого, но твердо верю, что здесь, под землей, есть какие-то влияния, от которых мы страдаем. Есть совершенно непонятные вещи, которых никто не может объяснить. Я бы не удивился, если никто из нас не увидел бы больше дневного света. Может быть, мы все останемся здесь, – спокойно заключил Швиль.
Его ответ поразил всех, как ударом грома, а небрежность, с которой он произнес это, была еще удивительнее слов. Его ответ был предостережением судьбы. Долго длилось молчание, прерываемое только стонами де Кастелло. У несчастного были сломаны обе ноги, и доктор Пионтковский накладывал ему перевязку.
– Заткните глотку, Швиль, – взревел вдруг неожиданно Ронделль. – Вы хотите нагнать на нас страх! Я знаю, во что вы метите. Я вас застрелю, как собаку; если вы будете влиять своей ерундой на других!
Кровь бросилась Швилю в лицо. Прищурив глаза, он презрительно посмотрел на своего противника, потом на остальных и ответил, холодно улыбаясь:
– Если вы меня застрелите, то это ничего не изменит, господин Ронделль. Может быть, даже вы в таком случае еще скорее погибнете здесь, потому что мое предположение о мести фараонов только оправдается. Я не боюсь смерти, господин Ронделль, заметьте это. Если я так говорю, то только потому, что единственный среди вас, который не потерял головы из-за золота. Да, господа, я единственный, который в состояний еще думать. Я не боюсь ни вас, ни Марлен и не скрываю этого. Что вы теперь скажете, господин Ронделль?
Ронделль ничего не ответил и остальные тоже промолчали. Но теперь Швиль знал, что конфликт стал открытым. Может быть, это даже лучше. Трое исключались: Аргунов и Юргенсен были трупами, а де Кастелло с раздробленными ногами был так же безопасен, как и мертвые. Значит, у него оставалось только три противника. Это сознание придавало ему мужества, и, несмотря на усталость, он еще не чувствовал себя разбитым. Наоборот, ему казалось, что он вполне подготовлен к борьбе и всячески подстегивал себя, чтобы сохранить оптимизм.
– Ну, господа, нам надо работать, нам необходимо новое помещение, иначе мы задохнемся. Господин Ронделль, пустите кислород. Надо также предпринять что-нибудь с трупами, иначе они погубят нас своим разложением. Я предлагаю засыпать обоих щебнем и заложить камнями, которых у нас более чем достаточно. Вперед, господа, положение очень серьезное, – сказал Швиль и, не ожидая ответа, схватился за лопату. Остальные принялись помогать ему. Незримая сила исходила от Швиля, и они не могли противостоять ей. Они против своего желания вынуждены были признать, что он единственный среди них, который еще не потерял головы.
Вскоре в коридоре вырос маленький холмик, под которым лежали Аргунов и Юргенсен. Оставшиеся в живых постояли еще несколько минут с лопатами в руках в скорбном молчании, с опущенными головами у могилы товарищей. Только де Кастелло, беспрерывно стонавший от боли, лежал в соседней комнате при слабом свете одной лампочки.
– Итак, то, что умерло, должно быть похоронено. Мы, живые еще, должны приложить все усилия к тому, чтобы продержаться, – вывел Швиль своих товарищей из подавленного состояния. И снова все, повинуясь ему без возражений, взялись за лопаты.
Кислород, предоставленный Ронделлем, облегчил работу и постепенно поднял настроение.
Пионтковский многозначительно отвел Швиля в сторону.
– С де Кастелло дело обстоит плохо, – заметил он, – у него невыносимые боли.
– Разве нельзя ничем помочь? – спросил Швиль, искренне озабоченный.
– К сожалению, нет. Одну ногу в сущности, необходимо сразу ампутировать, иначе возникает опасность заражения крови.
– Вы сказали ему?
– Нет, не вижу смысла, если ничего нельзя предпринять…
– Хорошо, предоставим его судьбе. В конце концов он может страдать только до тех пор, пока это будет возможно.
– А потом? – спросил доктор.
Швиль не ответил, но его пристальный, упорный взгляд был красноречивее слов.
Затем они вернулись в только что открытое помещение, где Ронделль и Ллойд срывали золотые украшения с колесницы. Доктор тоже принялся за работу. При каждом рывке, уничтожающем сокровище, археолог чувствовал тупую боль, но он утешал себя мыслью о том, что главные сокровища были еще далеки от варварских и жадных рук. Точный план на древнем папирусе был у него. Только он единственный знал, где находится золотой клад и сокровищница. У него не было еще определенного плана, но возмущение, нараставшее в нем все больше и больше, могло побудить его на неожиданный шаг.
Они работали до полного изнеможения, и когда вернулись в первую комнату, то измученные упали на матрацы. О сне никто не мог думать, де Кастелло продолжал кричать не переставая. Пионтковский дал раненому большую дозу снотворного, но и это средство не могло смягчить сильных болей. Не оставалось ничего другого, как уйти отсюда; каждый взял свой матрац и перешел в то помещение, где стояла колесница. Но и это не помогло: крики доносились и сюда. «Бесстрашные» залезли под одеяла, затыкали уши ватой, но все было тщетно. Наконец они настолько отупели от беспрерывных криков де Кастелло, что заснули.