Рафаэль Сабатини - Белларион

Белларион задумчиво вздохнул. Он чувствовал скрытый смысл заданного ему вопроса. За эти три дня, находясь рядом с человеком, который спас его и который ежедневно приказывал ему отложить свой отъезд до следующего утра, он немало передумал, и в его голосе отсутствовала былая уверенность, когда он процитировал слова аббата: «Pax multa in cella, foris autem plurima bella».

«Действительно ли в монастыре лучше, чем в миру? — давно уже не давала ему покоя мысль. — Неужели нельзя служить Богу, сражаясь со злом? А мир и тишина подчас не означают ли застой? Чем, кроме деятельности и борьбы, человек может преобразовать свою душу?»

Фачино внимательно наблюдал за ним и, словно угадав его сомнения, поспешил подлить масла в огонь:

— Разве тот, кто замуровывает себя ради спасения своей души, не уподобляется слуге, зарывшему свои таланты?

Затем он принялся развивать свою максиму[62] и вскоре перешел к рассуждениям о воинских победах, восстановленых правах освобожденных народов и великих свершениях. Он рассказывал о стычках и баталиях, тактических маневрах и военных хитростях, и тут Белларион, к его безмерному удивлению, перехватил нить беседы и начал излагать ему, ветерану двадцати войн и сотни сражений, тактику фиванцев под Платеями[63], безоговорочно осуждая действия Евримаха, трагические последствия которых нетрудно было бы предугадать, обладай этот грек хотя бы посредственными способностями военачальника. Далее он упомянул об уроке, оставленном потомкам спартанцами, вторгшимися в Аттику и своей непродуманной акцией оставившими Пелопоннес не защищенным перед атаками афинян[64]. Он проанализировал недавнюю битву при Тальякоццо[65], где огромная армия слишком углубилась на территорию противника и, растянув свои коммуникации, не сумела благополучно вернуться обратно. Затем от стратегии он перешел к тактике, ратуя в основном за более широкое использование пехоты, в том числе и против кавалерии, и подкреплял свои рассуждения примерами умелого использования ежа швейцарцами, особенно в битве под Земпахом[66].

Фачино, всегда полагавшийся в сражениях на кавалерию, конечно, не мог согласиться с последним утверждением, но начитанность молодого воспитанника монастыря и уверенность, с которой тот оперировал сложнейшими тактическими и стратегическими понятиями, настолько поразили его, что он забыл даже высказать свое мнение на этот счет.

Сам Фачино изучал искусство воевать на практике, и его ученичество было долгим и трудным. Он не мог представить себе, что теоретические познания об этом предмете можно почерпнуть, сидя в кабинетной тиши и изучая хроники. Конечно, достижения Беллариона Фачино рассматривал всего лишь как любопытный феномен, однако он прекрасно понимал, что тот, кто хорошо разбирается в теории военного дела, очень быстро освоит и его практику, особенно обладая качествами, присущими Беллариону. Любой человек, по-настоящему влюбленный в свое занятие, всегда искренне рад приветствовать способного неофита[67], и неудивительно, что с того момента между Фачино и Белларионом зародилось взаимопонимание, очень скоро развившееся в крепкую и искреннюю дружбу.

В тот день вместе с ними находилась еще одна особа — графиня Бьяндратская; ей было чуть за тридцать, она была среднего роста, с красивым лицом, гладким и белым, обрамленным иссиня-черными прямыми волосами, и в ее внешнем облике, особенно во взгляде, высокомерном и ленивом, угадывалось, казалось, что-то кошачье. Ее зелено-голубые глаза обежали ладно скроенную фигуру Беллариона, облаченную в лиловую тунику из обширного гардероба Фачино и перехваченную на поясе темно-фиолетовым кожаным поясом с золотой пряжкой, его длинные черные волосы, тщательно вымытые и надушенные слугами ее мужа, и остановились на его лице, задумчивом и нерешительном.

— Синьор граф не случайно завел речь об этом, Белларион, — попробовала подбодрить его графиня. — Ты сам дал всем нам ясно понять, что не создан для монастыря.

Белларион повернулся к ней, и под смелым оценивающим взглядом его карих глаз гордая и честолюбивая графиня, вышедшая замуж по расчету за человека значительно старше себя, почему-то почувствовала безотчетную неловкость.

— Я покажусь смешным, если стану ждать дальнейших увещеваний, — проговорил Белларион.

— Вот ответ, достойный придворного, — с легкой улыбкой сказала она и неторопливо поднялась со своего кресла. — Фачино, ты просто обязан заняться его воспитанием.

И Фачино, не любивший ничего откладывать в долгий ящик, немедленно взялся за это дело. На другой день Фачино, его жена, слуги и Белларион отправились в Аббиатеграссо, охотничье поместье герцога, и там началось светское образование Беллариона, продолжавшееся без перерыва почти до святок[68] — того самого срока, когда ощущение нереальности происходящего начало наконец-то понемногу оставлять Беллариона.

Его обучили верховой езде и умению ухаживать за лошадьми, ему объяснили, как владеть мечом и добиваться победы в поединке, в равной степени используя и хитрость, и силу; его научили стрелять из лука и арбалета и даже показали загадочное устройство, только-только начинавшее появляться на вооружении в армиях — пушку, в те времена способную скорее устрашать противника, чем наносить ему потери. Швейцарский капитан, по фамилии Штоффель, научил его пользоваться короткой, но грозной швейцарской алебардой, а испанец де Сото показал ему приемы владения кинжалом.

Тем временем графиня взяла на себя роль преподавательницы изящных искусств, включавших ежевечерние упражнения в танцах и периодические выезды на соколиную охоту, которую она страстно любила и знала в совершенстве.

В один из осенних дней, когда порывы холодного северного ветра с далеких заснеженных гор напоминали о близкой зиме, Белларион и графиня Беатриче, следуя за соколом, пытающимся прижать к земле крупную цаплю, выехали к одной из проток реки Тичино в том месте, где герцог Джанмария когда-то травил гончими Беллариона.

Уже дважды сокол пикировал на цаплю и оба раза промахивался, но на третий раз небеса огласил жалобный крик, свидетельствующий о том, что жертва попала в когти хищнику. Обе птицы быстро снижались к земле, и было видно, как сокол своими широко распростертыми крыльями старался замедлить падение.

Один из слуг спешился и, держа в руке приманку, побежал отвлечь сокола и забрать добычу. Графиня восторженно повернулась к Беллариону, надеясь, что он разделяет ее эмоции по поводу удачной охоты, но тот задумчиво глядел прямо перед собой, словно позабыв обо всем на свете.