Дюба-дюба - Пётр Николаевич Луцик

— Может быть, за тобой следят?

Андрей усмехнулся.

— Я тебе как-то рассказывал, — он отошел от окна, — как у нас за Уралом нашли участкового, разрубленного на части... Так вот, их посадили, всех, банда целая. И с ними девчонку одну... Воробьеву Таньку... Я ее знал. Еще до института случайно познакомился. Мы куда-то ехали, на дачи, по-моему, а перед этим зашли в магазин, просто по пути. Я ее увидел на улице, когда мы проходили мимо, она стояла во дворе у калитки, в халатике, и глядела на дорогу, а может быть, на меня, — он засмеялся, все прохаживаясь по комнате. — Понимаешь, у нас уже все было, вино, закуска, нас ждали хорошие девчонки, не помню сейчас кто. Ребята торопили, я сказал, что догоню, и пошел прямо к ней во двор. Ну что ты, я тогда молодой был, сухой, стройный, как журавль, веселый... Понимаешь, я любую с двух слов уговаривал... В общем, она поехала с нами, даже халатик не переодела, бежать пришлось. Парень ее уже к калитке подходил, чернявый такой, борец. Она меня огородами увела... — Андрей перестал ходить и встал под лампой.

Миша сидел на корточках в дверном проеме и трогал пальцы на ногах.

— А тот? Ее парень?

— Бог его знает. Ухаживал, жениться хотел, мы его и не видели больше.

— Они уже с ней спали?

— Да нет же! Она девочка совсем была, лет пятнадцать... Ну чего ты смотришь?

— И сколько ей дали?

— Семь. Представляешь, семь лет... Мы с ней встречались потом, я и с другими ходил, знаешь, молодой, ни во что не верил, только в радость... Потом с ней мой товарищ один ходил, — он засмеялся вдруг. — Лет на восемь ее старше был, а с ней рядом, как мальчишка, робеет, слово боялся сказать... Знаешь, убиваться из-за нее или как-то серьезно, она бы меня насмерть засмеяла, да я и сам такой был, — Андрей так же сел у стены на пол, раскинув ноги. Весь пол был в его мокрых ребристых следах.

— Может, тебе жениться надо было? Был бы счастлив?

— Да нет, ты что. Она бы изменяла мне на каждом шагу... Хотя, черт ее знает, может, наоборот... Знаешь, я не верю, что она в банде была, скорее, так, вертелась с ними, может, помогала чем-то. Хотя... — он засмеялся снова, вспомнив что-то. — Она, если нужно, могла бы и убить. Не из-за тряпок или денег, понимаешь, если нужно... Помочь бы ей как-нибудь.

— Как же ты ей поможешь?

— Не знаю. Пойти просить кого-нибудь. Кого? Кого здесь можно просить? Ей сейчас лет девятнадцать, а выйдет старухой.

— Был бы царь, можно было в ноги упасть.

— Царь... Кто из них теперь царь?

— Напиши Горбачеву. Напиши, что женишься и возьмешь на поруки, — Миша засмеялся. — А ты отработаешь. А если что, пусть сажают потом обоих. Хочешь, напиши, пусть и меня сажают...

— Понимаешь, если серьезно, я бы написал, мол, всю жизнь на него работать буду и молиться за него и за товарища Суслова...

— Суслов умер.

— Ну кто там жив. За товарища Воротникова, за других товарищей... Но им же не нужно. Они же не понимают, что мы можем придумать что угодно, какой угодно сценарий, что мы можем придумать все! И как мы придумаем, так все и будет...

Пальто на нем сбилось в ком, но он сидел все так же, прислонившись к стене. Миша засмеялся.

— Знаешь, я, кажется, придумал.

— Что?

— Надо достать тротила, ну пудов восемь, и положить все под лестницей в гостинице «Космос».

— А почему там?

— А потом напишешь письмо, неважно куда, в прокуратуру или на радио, или в «Мурзилку», неважно. Пишешь: освободить в течение трех дней. Они, конечно, смеются. И тогда ты рвешь «Космос».

— Но почему именно «Космос»?

— Там одни иностранцы. Ну и армяне. После этого пишешь еще письмо, снова даешь три дня. Я тебе обещаю, они освободят и еще по телевизору покажут.

— Вычислят?

— Не вычислят. У нас в Тамбове знаешь сколько ребятишек под всесоюзным ходит. Их всю жизнь ищут, а они тихо работают, пиво пьют, газеты читают... А когда освободят, ты пишешь еще письмо. «Теперь относительно ваших музыкальных программ по телевидению...» или «Давно хотел обратить ваше внимание на качество питания в студенческих столовых...» и снова даешь три дня. Тротил можно не класть больше. Главное, в первый раз побольше иностранцев рвануть... Я тебе обещаю, мы через месяц как люди заживем...

Андрей закурил. Миша тоже, он сидел на полу, обхватив голые колени, они смотрели друг на друга.

— А чего бояться? — тихо сказал Миша. — Было бы что терять... А тротил я достану.

— Брось, — Андрей встал. — Тебе лишь бы экзамены не сдавать.

Миша вдруг снова засмеялся. Андрей обернулся к нему, сел на стул.

— Я сон вспомнил, — объяснил Миша. — Началась война, ну атомная, а я был старший главный за бомбоубежище, и у меня, в моем бомбоубежище, все диванчики, чистые простыни, мясо на стеллажах, ситро, окороки висят — ну все что хочешь. И ко мне привели поселять все хореографическое училище. А у меня мест нет, вернее, есть, но я их придерживаю. Они плачут, заливаются, бедненькие, жалобно так, одни девочки, и светленькие, и черненькие, рыженькая одна есть. А мальчики в другом бомбоубежище, или их послали воронки копать, не помню...

— Ну?

— Ну вот, они ревут, сморкаются, и я реву вместе с ними, слезы и сопли пускаю, такие душевные девочки...

— Ну? Пустил?

— Нет... Я их к тебе отправил. Записочку написал. Идите, говорю, родные, прямо к товарищу Плетневу, тут рядом, у него и убежище пошире, и гречки больше, он вас всех возьмет. А у меня, говорю, пенсионеры одни, старушки, скучно...

III

Ночью Андрей спал плохо, и утром после бритья и умывания лицо его осталось серо и угрюмо.

Ветер гулял на улице, холодный, тугой ветер рвался в узком проходе у пожарного училища, тряс провода, задирал одежду, валил с ног старух, уносил фуражки у пожарных майоров.

Вот девушка впереди не выдержала, повернулась, и понесло ее назад, прямо на Андрея с