Дед в режиме героя - Евгений Валерьевич Решетов
— Берите.
Она не слишком охотно полезла в бардачок и открыла его. Внутри оказался увесистый поблескивающий сталью револьвер, а рядом с ним лежал мелкий, чёрный и невзрачный, будто созданный, чтобы охамевших крыс отстреливать. Игрушечный прям какой-то револьверчик.
Конечно, женщина дала мне именно его. Однако я с благодарным кивком взял револьвер и сунул в карман. Всё равно вряд ли придётся использовать оружие.
— Спасибо, — бросил я Екатерине и выбрался из авто, глянув на Жука. — Добрый вечер, где Артур Петрович?
— Добрый вечер, господин Зверев, — кивнул тот и указал окурком на светящиеся окна. — Седьмой этаж, номер квартиры пятьдесят. Лифт не работает, так что придётся ножками-ножками. И это… Игнатий Николаевич, вы ежели кого-то там убивать будете, то скажите сразу. Я хоть мешки подготовлю.
Он усмехнулся и выкинул окурок в переполненную урну.
— Готовь. Ещё бы… семь этажей пешком. Точно кого-нибудь убью, — иронично хмыкнул я и ещё раз окинул пристальный взором безлюдный двор.
Все жители попрятались, прознав о том, что сюда приехал тринадцатый отдел. Многие даже свет в квартирах не включили. Светились лишь редкие окна. Но наверняка чуть ли не все жители сейчас с любопытством наблюдали из окон за двором, а кто-то, конкретно в этом подъезде, стоял у двери своей квартиры и страстно прислушивался.
Я ухмыльнулся и вошёл в подъезд, освещённый тусклой жёлтой лампочкой. В нос ударила вонь из подвала, запах тухлой воды и отсыревшей побелки. На стенах красовалась матерщина и призывы покаяться в грехах, поскольку Конец Света уже совсем близко.
Мазнув взором по надписям, принялся подниматься на седьмой этаж, мурлыча под нос слова песни:
— На седьмом этаже за семь часов счастья…
Но даже один куплет не пропел, слова забыл напрочь. Потому оставшуюся часть пути проделал молча. А на нужной лестничной клетке увидел серьёзного вида сотрудника в пальто.
Он поприветствовал меня и посторонился, открыв вид на металлическую дверь с номером «50». Хм, такой же номер был у нехорошей квартиры из романа «Мастер и Маргарита».
— Отсылка на отсылке, — пробормотал я, толкнул скрипнувшую дверь и очутился в тесной полутёмной прихожей.
На полу лежал потёртый бледно-коричневый линолеум, а изобилующие пятнами жирно-жёлтые обои отставали от стен. Обувницу облюбовали стоптанные тапочки, драные мужские кроссовки, резиновые калоши и сапоги, модные лет сорок назад.
Пахло же сигаретами, корвалолом и белизной.
— О, Игнатий Николаевич, проходите, проходите, — появился в коротком коридоре Артур Петрович в расстёгнутом на груди кителе, хотя в квартире было совсем нежарко.
Я не стал разуваться и пошёл к полковнику. А тот уже скрылся в единственной, судя по всему, комнате. Из неё доносился тихий плач и причитания. И их хозяйкой оказалась старушка в замызганном халате и с побитой молью шерстяной шалью на плечах.
Она сидела рядом с заваленной газетами тумбочкой на старом сложенном диванчике, где вытянулся небритый средних лет худой мужчина в синих трениках и клетчатой тёплой рубашке. Можно было бы подумать, что он спит, ежели бы не пулевое отверстие между бровями. Впалая грудь, естественно, тоже не вздымалась, а запавшие глаза с синевой вокруг них оказались закрыты.
— Она ваш монстр? — шепнул я Барсову, кивнув на бабку. — Вынужден вас расстроить, в империи довольно много таких особей.
— Игнатий Николаевич, вы в своём репертуаре, — осуждающе поджал губы полковник, стоя возле полированного трельяжа с тремя мутными зеркалами.
На трельяже мерно тикал будильник, важно глядя на старый красный палас с чёрными подпалинами от сигарет, на рассохшееся кресло, пузатый телевизор и раскладушку в углу возле покосившегося платяного шкафа.
— А чего? Унывать, что ли? — пожал я плечами и услышал шаги в коридоре.
В комнату вошёл один из сотрудников тринадцатого отдела. Невысокий пухлый парень лет двадцати пяти, в идеально отглаженном, как у отличника, костюме-тройке и белой рубашке. Он в одной руке держал бокал с кипятком, а другой макал в него пакетик чая.
— Сахара нет, — досадливо дёрнул он щекой и следом уважительно произнёс, заметив меня: — Добрый вечер, Игнатий Николаевич. Рад видеть вас…
— Ты подожди с такими заявлениями, Петров, — хмуро бросил ему Барсов. — Ты ещё не слышал шутки господина Зверева.
— А я шутки люблю, — заявил он, уселся в скрипнувшее кресло, спохватился и предложил, протягивая мне бокал: — Может, чаю?
— Воздержусь, — отказался я и вопросительно глянул на полковника. — Пора бы уже объяснить, что здесь происходит. И почему вообще старушку не выпроводили вон?
— Да пусть уж простится с единственным сыном, — вздохнул Аркадий Петрович.
— Это я его того… — шёпотом похвастался Петров, сложив пальцы пистолетиком. — Но она не знает.
— Так этот мужик и есть ваше странное чудовище? Или тринадцатый отдел уже и мирных граждан отстреливает в свободное от основной работы время? — вскинул я бровь, посмотрев на полковника.
Тот на миг сокрушённо закатил глаза и метнул многозначительный взор на Петрова.
Парень сразу со стуком поставил бокал на небольшой стол, подскочил к старушке, взял её за плечи и затараторил:
— Клавдия Никитична, ну хватит, хватит, пойдёмте! Сейчас профессионал осмотрит вашего сына.
— Да я отсюда вижу, что он безработный алкаш, живший на шее своей матушки, получающей нищенскую пенсию, — еле слышно вынес я вердикт. — Ещё небось и бил её. Вон у неё ссадина на скуле и синяк на предплечье.
— Сы-сынок… — простонала бабка, вцепившись скрюченными пальцами в руку мертвеца.
— Да Клавдия Никитична, ё-маё! — повысил голос запыхтевший Петров и кое-как сумел отцепить старушку от сына.
Более того, он вывел её в коридор, где она и принялась рыдать на его груди.
— Поднимите ему веки, — сказал мне Барсов, подойдя к трупу, лежащему головой к тумбочке.
— Господи, ещё одна отсылка. Теперь повесть Гоголя «Вий», — усмехнулся я и подошёл к мертвецу, но трогать не стал, а выразительно посмотрел на Артура Петровича.
Тот вздохнул и двумя пальцами оттянул левое веко трупа. На меня уставился абсолютно чёрный белок с красным как кровь зрачком.
— А вот это интересно… — пробормотал я и присел на корточки возле дивана, чтобы лучше рассмотреть глаз мертвяка. — Похоже на проявление «кровавой чумы», но вены не чёрные. Странно.
— По словам Клавдии Никитичны, он не вёл себя агрессивно, лишь шипел и начал жрать