Ягодка для двух мажоров - Тома Глуб
— Па, — поворачиваюсь к своему, — ты ж не серьезно. Мне там что делать⁈ Коров доить⁈
— Может, и коров, — пожимает плечами. — Там будет виднее.
— Я не поеду в какую-то…
— Поедешь.
И в этом одном слове столько металла, что все. Спорить бесполезно.
Мы спорим еще минут двадцать. Рома взывает к логике. Я — к совести. Перебиваем друг друга, возмущаемся, несем аргументы один тупее другого. Я ляпаю, что у меня аллергия на сено. Рома врет, что у него еще есть важные дела. Мы оба орем, что это средневековье, дикость и попрание прав человека.
Но нас не слушают.
Точнее, слушают — с тем терпеливым, чуть скучающим лицом, с каким взрослые слушают детский рев, зная, что само пройдет. Отец пьет кофе. Отец Ромы залипает в телефон. Лена смотрит на меня с сочувствием — но я вижу, что она на их стороне. Она правда верит, что нам туда надо.
— Вещи собирайте сами, — роняет отец, когда мы выдыхаемся. — Машина заказана. Выезжаете утром.
— Утром⁈ — хором.
— Утром.
И все. Никаких переговоров. Приговор окончательный, обжалованию не подлежит.
Вываливаюсь из кабинета злой, как сто чертей. Рома тащится следом, и мы молчим — даже ругаться нет сил.
— Слушай, — наконец, в коридоре. — А может, сбежим?
— Куда? — мрачно. — Карты заблокировали. У меня налички на одну заправку.
— Гады, — с чувством шипит друг.
— Гады, — соглашаюсь.
Стоим в коридоре огромного, дорогого, насквозь чужого сейчас дома. Два взрослых лба, которых, как щенков, отправляют в ссылку. И я еще не знаю, да и откуда мне знать, что эта ссылка перевернет все. Что в этой дыре меня ждет такое, за что я потом еще буду отцу спасибо говорить…
Но это потом. А пока я иду собирать чемодан и тихо ненавижу вселенную.
4 глава
Рома
Дорога заканчивается внезапно.
Только что под колесами шуршал нормальный асфальт — и хоп, грунтовка, ухабы, и наша тачка переваливается с боку на бок, как лодка на волнах. Я прижимаюсь лбом к стеклу и смотрю, как мимо пролетают поля. Много полей. Очень много полей. Я и не представлял даже, что в мире столько места, которое вообще ничем не занято…
— Мы точно не на другую планету едем? — спрашиваю.
Глеб молчит. Третий час молчит, с тех пор как мы выехали из города. Я его понимаю. Меня тоже потряхивает от всей этой несправедливости. Но, в отличие от него, я физически не умею злиться долго. Мне становится скучно где-то на втором часу обиды.
И я просто дальше смотрю в окно.
А там, если честно, красиво. Но Глебу, ни за что на свете, не признаюсь. Но все же красиво.
Небо тут огромное. Не зажатое между крышами, а распахнутое от края до края, и облака плывут по нему медленно, важно, будто им вообще некуда спешить. И пахнет — даже через щель в окне — чем-то зеленым, теплым, живым. Не выхлопами. Не душными парфюмами…
Травой. Землей. Летом.
— Подъезжаем, — бросает водитель.
Деревня выныривает из-за пригорка. Я ждал… не знаю чего. Покосившихся избушек, грязи по колено, гусей-убийц. А вижу нормальные дома, заборы, антенны, спутниковые тарелки, где-то даже солнечные панели. Живут люди и тут. Просто иначе.
Тачка тормозит у крайнего двора — и тут я невольно присвистываю.
Дом большой. Реально большой. Двухэтажный, бревенчатый, с резными наличниками и широкой террасой, обвитой зеленым. Двор просторный, чистый, дорожки из плоских камней. Где-то за домом кудахчут куры, что-то поскрипывает, журчит где-то вода.
— Ну хоть не сарай, — бурчит Глеб, вылезая и потягиваясь до хруста.
— Да половина наших знакомых о таком «домике в деревне» мечтает, — фыркаю я. — Только вслух не скажет…
На крыльцо выходит женщина. Крепкая, румяная, в фартуке, с добрыми и одновременно такими цепкими глазами, что сразу ясно: она все видит и все знает.
— Приехали, городские! — голос громкий, певучий. — Ну заходите, заходите, чего встали-то. Лена звонила, все рассказала. Не бойтесь, не съедим. Хотя могли бы…
Глеб косится на меня. Я кошусь на Глеба. И мы оба, два покоренных столичных принца, послушно бредем к крыльцу с сумками.
В доме прохладно, пахнет деревом, сушеными травами и чем-то печеным. Высокие потолки, половицы поскрипывают, на стенах фотки в простых рамках. Хозяйка — тетя Валя, как она велит себя звать, — водит нас по комнатам: где спать, где умываться, где «руки помыть перед едой, и попробуйте мне не помыть». Я слушаю вполуха, но улыбаюсь. Мне тут, как ни странно, нравится. Есть в этой простоте что-то, чего у нас в городе днем с огнем не сыщешь. Настоящесть какая-то.
Глеб плетется следом с лицом мученика и явно уже считает часы до отъезда. Заебется считать, мы тут надолго, как мне кажется…
— А вода у вас откуда? — спрашиваю, заметив за окном колодец и ведра.
— А вот ноги в руки — и натаскаешь, — смеется тетя Валя. — У нас тут все руками, миленький. Отвыкайте от своих кнопочек.
Я уже открываю рот ответить — и вдруг замираю.
За окном, через двор, идет девушка. С коромыслом на плече. Легкая, быстрая, коса перекинута через плечо. Идет к колодцу, на дом даже не глядит, что-то напевает себе под нос, и солнце путается в выбившихся прядях. Обычная, в общем, картина. Деревенская девчонка с ведрами.
А я почему-то не могу отвести взгляд.
— А это кто? — киваю на окно.
— А-а, это Маша, — тетя Валя расплывается в улыбке. — Соседская. Дочка моей подружки, у меня тут полдня пропадает, по хозяйству помогает. Хорошая девка, работящая. Только вы это, — она вдруг строжает и тычет в нас пальцем, — глазами-то не зыркайте! Я вас, городских, насквозь вижу. Мать у нее — кремень. Чуть что — со мной потом разбираться будете.
— Да мы… — начинаю я.
— Знаю я ваше молодое дело, — отрезает она и уходит на кухню, гремя кастрюлями.