Ты - мой шторм - Яра Славцева

— Нет, про архивистку. Господи, Яр.

Он очень медленно выдохнул. А потом, к моему полному бессовестному ужасу, уголок его рта дёрнулся вверх.

— Ты выбрала великолепное место.

— Замолчи.

— Я серьёзно. Очень романтично. Плесень, картотека, государственная тоска.

— Я тебя сейчас ударю.

— Уже лучше.

Мне хотелось провалиться под линолеум и одновременно вцепиться ему в ворот. Отличный набор чувств, просто превосходный.

Он подошёл ближе. Не вплотную — ровно настолько, чтобы никто со стороны не сказал, будто между нами что-то происходит. Но я слишком остро ощущала тепло его тела рядом.

— Я тоже, — сказал он тихо.

Я подняла глаза.

— Что?

— Не начинай сейчас с твоим «что». Я тоже.

— Это ужасное признание.

— Других у меня нет.

— Я заметила.

— Ника...

— Что?

— Я тоже тебя люблю.

Вот и всё. Никаких свечей. Никаких песен. Никакой правильной, красивой сцены. Только серый день, архив, пыль и мужчина, который говорит это так, будто не признаётся, а сдаёт оружие.

У меня на секунду просто не осталось воздуха.

— Вы могли бы хотя бы сделать вид, что это для вас не так страшно, — прошептала я.

— Не могу.

— И я вас за это ненавижу.

— Врёшь.

— Да. Очень.

Он коснулся моих пальцев. Только кончиками. И этого хватило, чтобы всё внутри у меня стало жидким.

— Я бы тебя поцеловал, — сказал он.

— Не надо.

— Почему?

— Потому что я не остановлюсь.

— Хорошая причина.

— Ужасная.

— Согласен.

Мы отскочили друг от друга раньше, чем из глубины коридора вернулась архивистка с тремя коробками и выражением лица человека, давно знающего про чужие драмы всё.

— Вот, — сказала она сухо. — Но если что-то пропадёт, я вас найду и закопаю под реестром.

— Спасибо, — ответили мы почти хором.

Внутри коробок были журналы портового контроля, черновики выездов, копии диспетчерских записей и целая гора бумажного ада. Мы сидели за длинным столом и листали это всё часа два. Постепенно начали всплывать мелочи. Той ночью у Власова действительно был оформлен выход «технической лодки» — без подробностей. В журнале топлива стояла нестыковка по времени. А в одной из записей порта фигурировало имя Дэна как внештатного помощника на разгрузке. Не на рыбалке. Не на частном выходе. На рабочем, пусть и полулегальном рейсе.

— Значит, он был там не просто так, — сказала я.

— Значит, Власов врёт уже пять лет, — мрачно ответил Яр.

— И, возможно, не только он.

— Угу.

Ещё через полчаса мы нашли копию внутренней записки о срочном вызове на причал до официальной тревоги. Коротко: «мужчина, спутанность сознания, отказ от госпитализации». Без фамилии. Без подписи. Но дата и место совпадали.

Я и Яр одновременно замерли над бумагой.

— Это мог быть Дэн, — сказала я.

— Или кто-то ещё.

— Но если это он, значит, ему стало плохо ещё до шторма.

— И кто-то не дал делу пойти дальше.

Воздух между нами снова стал тяжёлым. Уже не от желания — хотя и оно никуда не делось. От правды. От того самого мерзкого чувства, когда мир постепенно показывает тебе не новый факт, а новый скелет самого прошлого.

Архив закрывался. Мы сложили копии, поблагодарили архивистку и вышли на улицу. Дождь прекратился, но небо висело низко, свинцово. Во дворе пахло мокрым бетоном и холодом.

— Куда теперь? — спросила я.

— К отцу.

— Что?

— Он должен знать.

Я остановилась.

— Ты уверен?

— Нет.

— Тогда может...

— Ника.

— Что?

— Я не могу теперь делать вид, что всё это только моё.

Я знала, что он прав. И всё равно внутри всё сжалось. Потому что следующий уровень боли всегда страшнее предыдущего.

Мы поехали к отцу Яра на окраину, в старый дом над бухтой. По дороге почти не говорили. Яр был слишком напряжён, а я слишком остро чувствовала, что сейчас мы полезем в самую сердцевину той семьи, где горе давно стало вторым жильцом.

Семён Коршунов открыл не сразу. Тяжёлый, поседевший, с тем же жёстким строением лица, что у сыновей, только в старой версии. Он увидел Яра, потом меня, потом папку в руках — и сразу стал ещё старше.

— Чего надо?

— Поговорить.

— О ней? — кивок в мою сторону был не грубым, просто усталым.

— О Дэне.

Старик застыл. Потом посторонился.

В доме пахло табаком, старым деревом и морем. На стенах висели фотографии, из тех, на которые не смотришь годами, но никогда не снимаешь. Я увидела Дэна сразу — юный, живой, с таким же упрямым подбородком, как у Яра, только улыбка легче.

Мы сели за стол. Яр не ходил кругами. Он выложил всё: запись, инъекцию, слова Зои, журналы, Власова. Семён слушал молча. Когда Яр закончил, старик долго смотрел в окно. Потом налил себе воды дрожащей рукой и сказал:

— Я знал, что там что-то не так.

У меня по спине пошёл холод.

— Что? — спросил Яр. Голос был уже не злой. Почти детский в своей оголённости.

— В ночь перед выходом он приходил. Хотел денег. Сказал — срочно надо. Нервный был, дёрганый. Я спросил, во что влез. Он ответил: «Если всё пройдёт, закрою долги».

— Какие долги?

— Чужие.

— Чьи?

— Не сказал. Но я догадывался. У Власова тогда много кто на коротком поводке ходил.

Я увидела, как у Яра побелели пальцы. Семён продолжал смотреть в окно, будто говорить это в лицо сыну было слишком трудно.

— После похорон ко мне приходил человек из администрации порта, — сказал он. — Велел не копать. Сказал: шторм, несчастный случай, не позорьте память мальчишки слухами. Я...

Он осёкся.

— Я устал тогда. Сломался. Решил, что хотя бы тебя сохраню от этой грязи.

Яр медленно повернул к нему голову.

— Ты знал.

— Я подозревал.

— И молчал.

— Да.

Вот теперь в комнате стало по-настоящему страшно. Потому что одно дело — чужие схемы и бумаги. Другое — когда правда заходит за семейный стол.

— Пап... — начал Яр и не договорил.

Я смотрела на него и понимала: сейчас ломается что-то старше нас обоих. Не только версия смерти. Версия отца. Версия семьи. Версия того, на чём он держался все эти годы.

Семён встал резко, как