Ты - мой шторм - Яра Славцева

— Поехали, — сказал Яр.

— Я ещё...

— Поехали, Ника.

Я хотела отказать. Должна была. Вместо этого просто взяла куртку.

Мы не поехали сразу. Он отвёз меня не домой, а к волнорезу за городом, туда, где почти не было света и всегда слишком много ветра. Машина встала на площадке, фары погасли, и вокруг осталось только море — чёрное, тяжёлое, дышащее в темноте.

— Вы совсем больной? — спросила я. — Я и так на грани, а вы привезли меня к воде ночью?

— Я привёз тебя туда, где можно орать.

— Что?

— Орать, Белова. Без зрителей. Ты же сейчас взорвёшься.

Я уставилась на него. Потом на море. Потом снова на него.

— Это ваш метод психотерапии?

— Иногда работает.

— И вы сами так делаете?

— Иногда.

Я открыла дверь, вышла на ветер и, наверное, секунд тридцать просто стояла, пытаясь понять, что чувствую. А потом вдруг и правда закричала. Не словами. Просто звуком. Злым, сорванным, дурацким, человеческим. Ветер немедленно утащил его в темноту. Я засмеялась. И тут же закричала снова. Уже со словами. Несвязными, грубыми, прекрасными:

— НЕНАВИЖУ ИХ ВСЕХ!

— КОГО ИМЕННО? — крикнул из машины Яр.

— ВСЕХ, КТО БЬЁТ ТЕХ, КТО СЛАБЕЕ!

— ХОРОШИЙ СПИСОК! ЕЩЁ!

— НЕНАВИЖУ, ЧТО Я НЕ МОГУ СПАСТИ ВСЕХ!

— ЭТО УЖЕ ПРОБЛЕМА!

— НЕНАВИЖУ, ЧТО ВЫ МНЕ НРАВИТЕСЬ!

Вот тут я заткнулась. Мир тоже, кажется, на секунду заткнулся вместе со мной. Даже море притихло из вежливого ужаса. Я стояла, тяжело дыша, и очень медленно осознавала, что только что сделала. Отлично. Просто великолепно. Можно сразу вручать премию за самый позорный эмоциональный выброс года.

Дверца машины открылась. Яр вышел. Подошёл медленно, не торопясь, как к раненому зверю, которого не хочется спугнуть. Ветер трепал его куртку. В темноте лицо было видно плохо, только линию скул, глаза и то, как напряжён рот.

— Повтори, — сказал он тихо.

— Нет.

— Повтори.

— Я сказала достаточно.

— Нет.

Я посмотрела на него и поняла, что отступать уже некуда. И не хочется.

— Вы мне нравитесь, — сказала я. Голос всё ещё дрожал от крика. — Как мужчина. Как проблема. Как катастрофа. Как очень плохое решение с красивыми плечами и отвратительным характером. Довольны?

Он выдохнул. Медленно.

— Нет.

— Что ещё вам нужно, Коршунов?

— Чтобы ты перестала говорить так, будто это только беда.

И прежде чем я успела ответить, он шагнул ко мне вплотную.

— Потому что для меня — нет.

А потом поцеловал.

Господи.

Есть поцелуи, которые похожи на вопрос. Есть — на проверку. Есть — на игру. Этот был похож на штормовой удар о борт: мощный, точный, долгий, будто он слишком долго держал себя и теперь уже не собирался делать вид, что осторожность — его сильная сторона. Я вцепилась пальцами в его куртку так, будто без этого меня унесёт. Он одной рукой обхватил мой затылок, второй прижал к себе за талию, и вся моя хвалёная внутренняя дисциплина просто взяла и сгорела к чёртовой матери.

Он целовал меня так, будто узнавал на вкус что-то, без чего уже поздно притворяться живым по-настоящему. Я отвечала так, будто давно ждала именно этого и злилась на него за каждую секунду промедления. Это было мокро, горячо, зло, сладко, мучительно. И самое ужасное — правильно.

Когда он оторвался, мы оба дышали так, будто только что бежали от пожара, который сами же и устроили.

— Ну? — хрипло спросил он, не отпуская меня. — Полегчало?

— Нет, — выдохнула я. — Стало хуже.

— У меня тоже.

— Прекрасно. Значит, всё честно.

Он коротко усмехнулся, уткнулся лбом в мой висок и на секунду просто замер. И вот эта секунда оказалась даже интимнее поцелуя. Потому что в ней не было нападения. Только усталость, тепло и странное, почти невозможное чувство, что рядом с этим человеком можно не держать спину так жёстко.

— Яр, — тихо сказала я.

— Мм?

— Если вы сейчас скажете что-нибудь идиотское, я вас укушу.

— Уже поздно предупреждать.

— Тогда молчите.

— С тобой?

— Да.

— Ладно.

И мы правда молчали. Под ветром, у чёрной воды, после первого поцелуя, который не облегчает, а только делает всё неизбежным.

Вот с этого места, наверное, и начинается любовь.

Или большое, очень красивое разрушение.

Я много лет жил так, будто всё важное уже произошло и сломалось. Это удобная система. В ней ты знаешь правила: не надеяться, не пускать слишком глубоко, делать то, что должен, и не задавать вопросов, на которые не можешь пережить ответы. Потом приходит Ника, орёт в темноту, что я ей нравлюсь, и целует меня так, будто всё это время у меня просто была неправильная версия жизни.

После того поцелуя я не отпустил её сразу. Не потому, что хотел удержать силой. Наоборот — потому что если бы отпустил, она могла бы исчезнуть, а я не был уверен, что выдержу ещё один такой откат в пустоту. Она стояла у меня в руках, тёплая, чуть дрожащая после крика и ветра, с солёным вкусом на губах, и я чувствовал себя человеком, который всю жизнь пил холодную воду, а теперь вдруг попробовал огонь.

— Скажи, что это ошибка, — тихо сказал я, сам не зная зачем.

Она фыркнула мне в шею.

— Вы серьёзно? После такого поцелуя?

— Я хочу услышать, насколько ты умеешь врать.

— Плохо. Особенно когда у меня колени ватные.

— Это из-за ветра?

— Нет, это из-за вашего отвратительно красивого лица. И самодовольства.

— Хорошо. Значит, не ошибка.

— Нет. Просто очень плохая идея.

— У меня к ним талант.

Я отстранился ровно настолько, чтобы видеть её лицо. Щёки разгорелись, волосы растрепались, губы припухли от поцелуя. Она была не «красивая» в журнальном смысле. Хуже. Такая, которую не забудешь, даже если очень постараешься. Такая, после которой тихие, удобные женщины становятся просто мебелью.

— Ты дрожишь, — сказал я.

— А вы нет?

— Нет.

— Врёте.

— Конечно.

Она рассмеялась. Тихо. И я вдруг понял, что готов слушать этот звук сколько угодно, лишь бы она не отворачивалась.

Мы всё-таки сели в