У брата бывшего. В постели. Навсегда - Ираида Серова
Я подняла глаза, встретила его покрасневшие веки: «Он велел мне… прийти на третий рудник».
«Нельзя», — прошипел он, голос надломился.
В следующее мгновение он крепко вдавил меня в себя, подбородок лег на мои волосы, дыхание частое, почти прерывистое.
«Это ловушка».
«Я знаю», — прошептал я, подняла руку и погладила его спину. «Но я не могу прятаться».
Он помолчал долго, кадык дернулся, вырвался глухой рык.
«Хорошо», — прошептал он.
Он поднял голову, лбом коснулся моего, пальцы слегка сжали мой подбородок, заставив смотреть ему в глаза.
В его глазах — страх, ярость, нежность и безумная преданность.«Я пойду с тобой».
Он наклонил голову и медленно поцеловал меня в уголок губ. На этот раз поцелуй был глубже, тяжелее.
Поцелуй, который говорил: я пойду с тобой в любую бездну.«Но запомни», — прошептал он, легко укусив мою нижнюю губу, голос опасно низкий: «Если с тобой что‑то случится — я разрушу весь мир, чтобы упасть вместе с тобой».
Солнце село, окрасив небо в кровавый цвет.
В палате было тепло и спокойно. Но я знала: новая, ещё более тёмная буря ждёт нас в глубине третьего рудника.Но я не боялась.
Потому что знала — куда бы я ни пошла, он будет рядом.
Защищать меня всей жизнью. Обволакивать нежностью. Связывать паранойей.Старые тени как нож. Но они не разорвут нашу связь.
Ночь как обволакивание. Но она не остановит меня идти к нему.Глава 11. Побег из тюрьмы и жгучая защита в больничной палате
Холодный белый свет больничных ламп резал глаза, смешиваясь с едким запахом хлора и едва уловимой кровью. Ваня только что перевели из реанимации в обычную палату: нога туго перебинтована, на загорелой коже проступал красный след от бинта, а старый шрам на ключице мелькал из выреза просторного халата. Даже в нем чувствовалась его стальная выдержка — широкие плечи, стройная талия, взгляд холодный, как сибирский лед, пока не падал на Соню, сидящую рядом с кроватью. Только тогда вся острота таяла, уступая место нежности, что копилась в нем восемь долгих лет.
Соня сидела на стуле, светло-золотистые волосы небрежно собраны в пучок, несколько прядей прилипли к бледной щеке. На ней была его широкая черная рубашка, едва прикрывающая бедра, а на ногах — его поношенные ботинки, отчего она казалась еще более хрупкой. В глазах еще не рассеялся страх: несколько минут назад в палату ворвались подручные Алексея с ножами, и Ваня, несмотря на рваную рану, встал между ней и нападавшими, закрыл ее собой. Ее пальцы крепко сжимали его ладонь — теплую, с грубыми мозолями от оружия, он гладил ее костяшки, словно утешая напуганную кошку.
— Не бойся, моя девочка, все закончилось, — его голос был низким, хриплым от усталости, но твердым, как сталь. Теплое дыхание коснулось ее лба, с легким запахом табака и сосновой смолы — тем самым, что всегда был на нем после сибирских поездок. — Это были люди Алексея, они хотели напасть на тебя, пока я слаб. Теперь они все схвачены. Никто больше тебя не тронет. Никогда.
Слезы навернулись на глаза, она вскочила в его объятия, осторожно обходя раненую ногу, прижалась щекой к его груди, где под кожей стучалось сильное, ровное сердце. Весь страх, весь ужас последних дней растаял в его объятиях без следа.
— Ваня, я так боялась, — пробормотала она сквозь рыдания. — Боялась, что они тебя убьют, что мы только сошлись, а опять разойдемся навсегда.
Его сердце сжалось в тисках от боли за нее. Несмотря на острую боль в ноге, он обнял ее крепче, пальцы провели по ее волосам, потом подхватил под подбородок, заставив поднять глаза. В его взгляде горела дикая страсть и безграничная нежность, он наклонился и коснулся ее губ поцелуем — сначала нежным, робким, как восемь лет назад на свадьбе, потом все более жгучим, глубоким, в который он вложил все годы тоски и молчаливого ожидания.
Соня вяла в его руках, пальцы сжали край его халата, закрыла глаза, отдаваясь ему полностью. Его рука скользнула по ее спине к тонкой талии, дыхание участилось, на лбу проступил холодный пот от боли в ноге — но он не обращал на нее внимания. Только она, только ее тепло, только ее губы под его.
— Ты моя, — прошептал он в ее шею, оставляя нежные красные следы на коже — свою метку, знак принадлежности. — Только моя. Навсегда.
Их нежность внезапно прервал резкий звонок телефона. Он нахмурился, отпустил ее неохотно, поднял трубку — и после первых слов его лицо потемнело, взгляд стал ледяным, пальцы на телефоне побелели от напряжения.
— Что ты сказал? Алексей сбежал из тюрьмы? — голос его дрожал от сдерживаемого дикого гнева. — Найдите его за час. Ни за что не дайте ему приблизиться к Соне. Ни на шаг.
Он бросил трубку, обнял Соню снова, в голосе слышалась жгучая вина.
— Это моя вина. Я не до конца очистил подручных Волкова. Прости меня, моя девочка. Я не дам ему тебя тронуть. Даже ценой своей жизни.
Соня прижалась к нему крепче, но в груди замерло ледяное предчувствие. Она знала Алексея — он мстительный, безумный, он не успокоится, пока не отомстит им обоим.
А в этот момент за матовым стеклом двери палаты мелькнула темная фигура. Алексей стоял в темном коридоре, в руке сжимал заточенный нож, глаза горели черной ненавистью, и смотрел на них сквозь щель. Он никуда не ушел из больницы. Он был здесь, рядом. И уже готовился нанести удар.
Глава 12. Исповедь и западня, заговор за ключом
Раннее утреннее солнце пробилось в больничную палату сквозь жалюзи, раскинув тонкие золотистые полосы на полу. Соня только успела прикрыть глаза после бессонной ночи, как дверь тихо скрипнула — в проеме появился изможденный силуэт Валвары. Она в темном платье, седые волосы небрежно собраны, на морщатой щеке не высохшие слёзы, а в руке сжимала маленький бронзовый ключ, холодный и пыльный.
— Соня, прости меня, — голос её дрожал, как листва в ветру, она шла на дрожатых ногах и упала на колени перед ней. — Я не заслуживаю простоты. Тридцать пять лет назад Волков угрожал убить мою семью, если я не помогу скрыть правду: