Водитель полуторки 3 - Андрей Вершинин
— Сержант, — сказал он. — Погоди ставить. Погоди минутку.
Он расстёгивал ворот гимнастёрки долго, потому что пальцы не слушались, и полез за пазуху, и достал пуговицу. Медную, со звездой, с обрывком нитки в ушке, помятую, тёмную, стёртую по краям о сукно до жёлтого, ту самую, что он подобрал в январе сорок второго из снега между шпал на можайской станции, и показывал на ладони на Дону, у Калача, и которую фокусник вернул ему в лесу под Минском.
Лукич снял пилотку и опустился на колени, тяжело, сначала на левое, потом на правое, нагнулся над ямой, разгрёб пальцами песок на дне, там, где должен был встать столб, положил туда пуговицу звездой кверху, как кладут на ладонь сдачу, и засыпал её пригоршней и прихлопнул сверху ладонью.
— Это чего, отец? — спросил пограничник помладше.
— Пуговица, — сказал Лукич, не поднимаясь. — Наша. С Можайска. Её кто-то из наших там обронил, когда уходили. А я её принёс. — Он помолчал, и прихлопнул песок ещё раз, и сказал совсем тихо, так, что Колька скорее угадал, чем услышал: — Всё. Своё забрали. До последней пуговицы.
Пограничники переглянулись, и старший ничего не сказал, только снял фуражку, подержал её и надел обратно. Потом они вчетвером, с Колькой и со Стёпкой, подняли столб, тяжёлый, сырой от осоки снизу и сухой сверху, и поставили его в яму, на пуговицу, и держали, пока младший засыпал и трамбовал землю берёзовым колом, а Лукич стоял рядом и смотрел, чтобы стоял ровно, и дважды велел подать верхушку влево.
Когда столб встал, они с Лукичом остались у воды, а рота ждала на дороге, и никто их не торопил. Вода в Буге шла медленно, с юга на север, не на запад и не на восток, а вдоль, как и полагается реке, которая служит границей, и на том берегу было так же тихо, как на этом.
— Граница, — сказал Лукич.
— Граница.
— Дальше чужое.
— Дальше домкрат, — сказал Колька.
Лукич повернулся к нему.
— Какой домкрат?
— Немецкий. Обещан.
Лукич смотрел на него долго, и Колька видел, как он вспоминает: дорогу у Можайска, немецкие машины в ряд на холостых, открытый багажник чёрного штабного «опеля», солому, вино и толстый чёрный домкрат с золотыми буквами, который он держал тогда обеими руками, как ребёнка, и то, что Батя тогда сказал: не этот, мне оттуда обещали. И кто обещал, тоже вспомнил, хотя Колька тогда не сказал, а сказал только «друг», и Лукичу тогда этого было достаточно, а потом, с годами, он догадался сам.
— Помню, — сказал Лукич. — Ты его тогда не взял.
— Не взял.
— Ну, раз обещан, — сказал Лукич и надел наконец пилотку, которую снял ещё у ямы и так и продержал в руке всё это время, — заберём.
Синицын спустился к ним с дороги и постоял рядом, глядя на тот берег, на луг и на шпиль, и поправил на себе ремень, хотя ремень сидел хорошо.
— Дальше я не был, Бирюков, — сказал он. — Да и вы, наверное, не были.
Колька не был. Был Андрей, в другой жизни, на автобусе и на машине, по хорошей дороге с заправками и кафе, но это не считалось, потому что та дорога ничего не знала про эту.
— Не был, — сказал он.
— Значит, там мы оба новенькие, — сказал Синицын, и на этот раз не покраснел, а улыбнулся, и пошёл наверх, к машинам.
Переправа была в трёх верстах выше, понтонная, на чёрных лодках, с настилом из свежих досок, и к ней стояла очередь, и в очереди рота простояла до вечера, а Колька всё это время сидел в кабине и смотрел на съезд, потому что там, на бугорке у самого настила, стояла регулировщица и пропускала машины на тот берег по одной, с интервалом, и держала флажок выше, чем положено. Дорожный батальон за эту неделю ушёл по тому же шоссе на запад на триста вёрст, как и вся армия, и Колька не удивился, потому что давно уже перестал удивляться тому, что на каждой реке, через которую ему надо, стоит она.
Клава сидела на откосе с винтовкой на коленях и переплетала косу, и, когда Захар подошёл, взяла конец косы в зубы и сказала сквозь неё своё «Ух», на этот раз совсем тихое.
Валя подняла красный и подошла к кабине.
— Путевой, — сказала она.
— Ты ж под Минском проверяла.
— Порядок такой.
На этот раз она прочла его быстро, не переворачивая и не глядя на свет, и отдала, и не ушла, а постояла у подножки, глядя не на Кольку, а мимо него, на настил и на тот берег, где дорога поднималась от воды на луг и уходила к шпилю. Солнце стояло над тем берегом совсем низко, красное, большое, и светило им обоим прямо в лицо.
Стёпка перегнулся через Кольку к окну, длинный, лопоухий, с ключом на шее, который звякнул о руль.
— Валя, — сказал он. — Мел остался?
Валя положила ладонь на левый нагрудный карман, где лежала его коробка, немецкая, с его же надписью на крышке, и подержала так, как держат руку на кошельке в толпе.
— Остался, — сказала она. — На Берлин хватит.
Она отошла на свой бугорок, опустила красный и подняла жёлтый, и подняла его так высоко, как не поднимала ни разу, ни на Днепре, ни на Дону, ни на шоссе под Минском, и Колька выжал сцепление двойным, с паузой, как Захар любит, и включил первую, и Захар пошёл на настил.
Доски загрохотали под колёсами, понтоны осели и качнулись, и вода Буга пошла под Захаром медленно слева направо, а Захар шёл поперёк неё, не спеша, чуть тянув вправо, как тянул всегда, и Колька держал его ровно, по середине настила, и смотрел вперёд. Солнце садилось там, на западе, прямо в Захарово стекло, зеленоватое, немецкое, с пузырьком, как садилось оно в него полтора года назад в степи над Волгой, на петле, на гребне, в тот вечер, когда Захар постоял лицом на запад и развернулся на юг.
Теперь Колька не разворачивал.
Захар сошёл с понтонов на тот берег, на песок, против солнца, и пошёл по дороге вверх, на луг, прямо на запад, без крюка, и