Пепел Оруина - Осипова Татьяна

А здесь, на пепелище, стоял Лекс. Безродный. Дезертир. Предатель. Свободный человек.

— Ну давай, — прошептал он, глядя на приближающиеся дроны. — Я выбираю эту звезду.

И снял оружие с предохранителя.

Запах гари ещё не выветрился из подвала, смешиваясь с резкой вонью медицинского спирта и пота. Где-то наверху, сквозь бетонные перекрытия, глухо ухали взрывы — далёкие, чужие, уже не опасные. Дроны ушли, оставив после себя новые воронки и новые тихие дома, где больше никто не проснётся.

Сера сидела на перевёрнутом ящике из-под пайков, массируя переносицу. Глаза слипались, спина ныла, но расслабляться было нельзя. Раненые требовали внимания, запасы морфия таяли, а в углу, на груде тряпья, сидел Эйден.

Он здесь уже третьи сутки. Пришёл сам, без оружия, с поднятыми руками, и Сера едва не пристрелила его на пороге, узнав форму Конфедерации. Но Лекс остановил. Просто положил руку на ствол её пистолета и сказал: «Он со мной».

С тех пор парень почти не разговаривал. Помогал таскать ящики, молча перевязывал тех, кого вчера считал врагами, и смотрел в стену пустыми карими глазами. Веснушки на его носу казались сейчас неуместными, почти оскорбительными — такие пятнышки бывают у мальчишек, которые ещё не видели, как горит плоть.

Сера оторвалась от своих мыслей, взглянула на него. Эйден сидел, обхватив колени руками, и смотрел в одну точку. Рыжеватые волосы ёжиком торчали во все стороны, на щеке запеклась кровь — не его, чужая. Грязная, изодранная форма десантника висела на нём мешком. Брони не было — снял сам, когда переступал порог. Жетон он уничтожил выстрелом последнего всплеска плазменного пистолета. Жест, полный символов.

— Эйден, — позвала Сера негромко. — Воды хочешь?

Он мотнул головой, не поднимая глаз.

Она вздохнула, поднялась, налила мутноватой жидкости в жестяную кружку и подошла ближе. Села рядом на корточки — плотная, коренастая, с седыми прядями, выбившимися из вечного пучка.

— Знаешь, я тут всех лечу. И всех выслушиваю. Это входит в комплект. — Она протянула кружку. — Давай, пей. Вода не кусается.

Эйден поднял голову. В его больших карих глазах плескалось что-то такое, от чего у Серы защемило сердце. Пустота. Растерянность. И страх — не перед смертью, а перед тем, что он успел натворить.

— Я... — голос его сел, пришлось откашляться. — Я не знаю, зачем я здесь.

— Затем, что Лекс тебя привёл, — просто ответила Сера. — А он просто так никого не приводит. Вопрос в другом: как ты вообще под него попал? Такие, как ты, обычно в первых рядах орут «За Конфедерацию!» и дохнут красиво, с верой в глазах. А ты живой. И сидишь тут. С нами.

Эйден долго молчал. Кружка в его руках подрагивала.

— Я... я думал, что знаю, зачем я там, — наконец выдохнул он. — Думал, что это правильно. А потом... Лекс... — Он замолчал, уставившись в стену. Сера не торопила. Ждала. — Он сделал что-то, чего я не понимал. Сначала. А теперь... теперь кажется, что это единственное, что имело смысл.

Сера чуть склонила голову:

— Рассказывай, мальчик. Легче станет.

Эйден поднял на неё глаза — и вдруг заговорил. Сначала медленно, с запинками, а потом быстрее, словно прорывая плотину, которую строил всю свою короткую жизнь.

1. Идеальный солдат

Эйден не помнил матери. Отец погиб на шахтах Цереры, когда сыну исполнилось пять лет. Дальше были казённые дома, интернаты, «школы для будущих защитников отечества» — так это называлось официально. Неофициально в этих кузницах из сирот ковали идеальное пушечное мясо.

Первое воспоминание: ему шесть, он стоит в длинной очереди к раздаточной. Каша холодная, хлеба дают один ломтик. Впереди толкается старший мальчишка, отбирает у кого-то пайку. Эйден тогда спросил: «Почему он так делает?» А воспитательница, сухая женщина с седым пучком, ответила: «Потому что может. Сильный выживает. Слабый умирает. Запомни это».

Он запомнил.

В школе их учили, что Конфедерация — это семья. Что генералы — отцы, которые заботятся о них. Что враг — это тот, кто хочет отнять у тебя дом, даже если у тебя никогда не было дома. Показывали картинки: счастливые дети в чистых городах, улыбающиеся колонисты, цветущие сады. И другие изображения: разрушенные здания, трупы, злые лица с подписями «террористы», «сепаратисты», «враги народа».

Эйден верил. Ему было легче верить, чем сомневаться. Сомнения наказывали. Веру поощряли — иногда даже лишним куском хлеба.

В двенадцать лет он впервые увидел настоящую войну. Трансляция с фронта — красивая, отретушированная, под бравурную музыку. Солдаты в сверкающей броне, дроны, разрывающие врагов в клочья, генералы, вручающие награды. Эйден смотрел, раскрыв рот, и мечтал стать таким же. Сильным. Уважаемым. Героем.

В четырнадцать он впервые ударил человека. Тот был младше, слабее, попытался украсть у Эйдена паёк. Юноша бил и не мог остановиться — кулаки входили в мягкое, под пальцами хрустело, а в голове стучало: «Сильный выживает. Слабый умирает». Потом его оттащили. Тот парень остался жив, но смотрел на Эйдена с ужасом. Воспитательница похвалила, похлопала по плечу юношу. Говорила: «Молодец, Эйден. Ты не слабак». А Эйден гордился собой. Он стал сильным.

В восемнадцать юноша получил распределение. Попал в учебку на спутник газового гиганта, где из него выбивали последние иллюзии розгами и бесконечными марш-бросками. Инструкторы орали, что они — элита, что их боятся и уважают. Эйден старался. Он хотел быть хорошим солдатом. Хорошие солдаты получают одобрение. А одобрение — это почти любовь, которой у него никогда не было.

На полигоне он стрелял отлично. В рукопашной — держался. Товарищи по взводу его не замечали, но и не били — уже достижение. Он стал серым, незаметным, удобным. Таким, каких любят командиры.

Единственное, что иногда царапало — сны. В них он видел того мальчишку, которого избил. Видел его глаза, полные ужаса. Видел холодную улыбку воспитательницы, её кивок и слышал слова: «Молодец, Эйден. Ты не слабак». Просыпался в холодном поту, но утром говорил себе: «Это война. Так надо. Слабые умирают».

Когда пришёл приказ о высадке на Оруин,