Водитель полуторки 3 - Андрей Вершинин
На седьмой день смена у Вали кончилась раньше, в пять, и они пошли вдоль речки по тропе, которую протоптали к воде вёдрами те, кто стоял на посту до них. Над торфяной водой висели первые комары, ещё сонные, и на том берегу в ольхе ворчали лягушки, и пахло так, как пахнет в конце апреля только в тех местах, где земля больше вода, чем земля: сыро, прело и невыносимо сладко.
Колька начал по-равилевски, вхолостую. Он сказал, что тепло. Потом сказал, что дорога на Речицу просохла и теперь пылит. Потом хотел сказать про лягушек, но Валя остановилась посреди тропы и посмотрела на него с таким подозрением, с каким смотрела на путевые с подчистками.
— Ты что, про погоду? — спросила она. — Тебе Клава рассказала? Если про погоду, значит, плохо дело.
Тогда Колька бросил мотор и перешёл на накладную. Он выпрямился, как стоял перед Валей на мосту у Песчанки, руки по швам, и сказал, что он, сержант Бирюков, шофёр отдельной автороты, имеет сказать… и на этом «имеет сказать» застрял, потому что дальше по Лукичу следовало «сколько» и «кому», и от этих слов всё, что он собирался сказать, вдруг стало настолько смешным, что он замолчал. Валя ждала. Лягушки на том берегу тоже, кажется, ждали.
И тогда он сказал так, как не советовал ни один из них, без подсоса и без расписки:
— Выходи за меня.
Валя смотрела на него снизу, и лицо у неё не изменилось совсем, только губы дрогнули, один раз, и снова сжались.
— Дурак, — сказала она.
— Дурак, — согласился Колька.
Он согласился не потому, что так было заведено между ними с самого сорок первого, а потому, что это была правда, и вся неделя, и все пятьдесят два года, и всё, что Андрей знал про Бобруйск и про Одер, вдруг подступило у него к горлу и сказалось само, раньше, чем он успел решить, что говорить этого не следует:
— Не соглашайся, Валя. Я тебе ничего поручиться не могу. Даже за лето не могу. До конца ещё год с лишним, и дорога длинная, а я… — он поискал слово и не нашёл ничего лучше правды. — Я старый, Валя. Ты не смотри, что снаружи. Внутри старый. Не соглашайся…
— Да, — сказала Валя.
Сказала она это спокойно и даже чуть нетерпеливо, как говорят «проезжай» шофёру, который слишком долго извиняется у шлагбаума за грязные номера, и Колька ещё несколько секунд стоял с открытым ртом, договаривая про себя то, что ещё собирался сказать про старость, и только потом понял, что его уже пропустили.
— Старый он, — сказала Валя и вдруг покраснела, впервые за всё время, что он её знал, до самого облезлого носа. — Я тебя на переправе в сорок первом видела, как ты машины расставлял. Ты и тогда был старый. Я ещё тогда думала: чего этот старик на меня так смотрит. Надоел ты мне со своей старостью, Бирюков. Да, сказала. Слышал?
— Слышал.
— Только у меня условие. — Она отвернулась к речке, потому что с красным носом такие вещи говорить неудобно. — Расписываться сейчас не будем. Сейчас все расписываются, у нас в батальоне две девчонки расписались, и обе уже… — Она не договорила и помотала головой, как будто стряхивала с себя комара. — Расписываться будем в Берлине. На стенке. Мелом. Чтобы все видели.
Кольке стало холодно, как становилось холодно всегда, когда кто-нибудь рядом с ним нечаянно задевал то, что знал Андрей. Андрей знал эту стену. Он видел её на фотографиях и однажды вживую, когда их привезли в Берлин на какую-то выставку и был свободный день: серые колонны, серый камень, а на нём, под стеклом, старые буквы, углём и мелом, фамилии, города, «дошли». Он тогда простоял там полчаса и не мог объяснить никому из своих, почему.
— В Берлине, — повторил он.
— А что? — Валя обернулась. — Дойдём же?
— Дойдём.
— Знаешь, что ли?
— Знаю.
— Врёшь, — сказала Валя, и в первый раз за всю войну в этом «врёшь» не было ни спора, ни насмешки, а была одна просьба. — Ну и ври. Всё равно.
Она полезла в нагрудный карман, тот самый, левый, где с осени лежала его половинка сухаря, достала немецкую коробку с мелом, Стёпкину, с надписью на крышке «ВАЛЕ. КОГДА УВИДИМ», и вынула из неё одну палочку, начатую, в половину длины. Подумала, сломала её пополам, одну половинку сунула обратно в коробку, а другую протянула ему.
— Это тебе, — сказала она. — Захара подновлять, когда меня рядом не будет. И ещё. Если ты там раньше меня доедешь, туда, к стенке, так ты жди. Сам не пиши. Договорились?
— Договорились, — сказал Колька и взял мел.
Мел был тёплый, от неё, из нагрудного кармана, и Колька положил его туда же, в свой левый нагрудный, который с сентября стоял пустой, и карман снова стал чуть-чуть тяжелее, чем правый, как и положено.
В мае пришли сразу два письма, в один день, с одной полевой почтой, и Лукич, который получал почту на всю роту и раздавал её у кухни с таким видом, будто выдавал паёк, одно письмо отдал Кольке, а другое оставил себе и ушёл с ним за кухню, под берёзу, чего за ним раньше не водилось.
Колькино письмо было из Калинина, в настоящем конверте с маркой, а адрес на нём был написан так старательно и так ровно, что сразу было понятно: писал человек, за которым кто-то проверяет почерк. Петя Лаптев писал, что у них в училище всё по расписанию, подъём в шесть, зарядка и строевая, и что они учат немецкий язык, потому что офицер должен знать язык противника, и что немецкий у него идёт лучше всех, потому что два года слушал его на рынке, и что учитель спросил, откуда у него такие слова, а Петя не сказал. Писал, что им выдали форму с погонами и с красными лампасами на брюках, как у генерала, и что на первом же увольнении на него в городе отдал честь старший лейтенант, настоящий, с орденом, а потом рассмотрел и плюнул. Волга в Калинине широкая, писал Петя, и лёд уже прошёл, и как только станет тепло, их поведут учиться