От Смоленска до Москвы - Андрей Николаевич Савинков
— Пан гетман, — продолжил я, — я же говорю: войско здесь разное. Есть коронные и литовские хоругви, есть наёмники, им я плачу жалованье из собственных средств, есть московские стрельцы, дворянская конница, городовые рати. Последние служат Московскому государству и жалованье должны получать из московской казны. Кем вы собираетесь командовать?
— Ваша королевская милость, — попытался было купировать назревающий конфликт литовский канцлер, но тут, видимо, у Ходкевича взыграло. Не привык он с пятнадцатилетними отроками препираться.
— Я имею королевскую грамоту на командование войсками Великого княжества, — не обращая внимания на Сапегу, ответил гетман. — Его величество также поручил мне принять под руку наёмные хоругви, оставшиеся без общего командования по причине ранения пана Жолкевского, и вообще все войска, которые вам сейчас подчиняются.
За этим диалогом, не скрывая своего интереса, наблюдал стоящий рядом Мстиславский. Мне присутствие боярина было скорее выгодно, поскольку имелась определённая необходимость продемонстрировать, что я не на сто процентов завишу от воли Сигизмунда и не являюсь его послушной марионеткой. Что я сам — полноценный игрок на этом поле и что договариваться нужно именно со мной, а не с Сапегой, например. А то после истории со Смоленском данное понимание вполне могло дать трещину.
Тут нужно ещё один момент осветить, о котором ранее я не упоминал. Дело в том, что в том письме, где Сигизмунд требовал у меня быть стойким в вере, он также потребовал от меня направить в Смоленск официального гонца с бумагой, подписанной мной и Боярской думой, с требованием гарнизону сложить оружие.
Это должно было поставить меня в достаточно сложное положение, поскольку теоретически подрывало мои «позиции» как правителя государства. Тут можно вспомнить «князя Милославского» из известного фильма, который высказывал «царю», что, мол, не он Кемску волость завоёвывал, не ему народное добро и транжирить. БОярская дума, когда я поднял этот вопрос на голосование, ожидаемо встала на дыбы, по предаорительным договоренностям между Жолкевским и боярами, воцарение Владислава требовало со стороны поляков очищения всех оккупированных Речью Посполитой русских земель, и такой поворот данные договоренности нарушал самым прямым образом.
Пришлось сочинять как бы от своего имени грамоту, — предварительно переговорив с Мстисавским и получив у него добро на подобный маневр — отправлять в Смоленск гонца, чтобы показательно выполнить требование «папеньки». При этом реальная сдача крепости мне, конечно, была совершенно не нужна, никакого желания разбрасываться имуществом, которое я уже считал своим, у меня не имелось. Поэтому в качестве курьера я выбрал уже немного наторевшего в тайных делишках Фёдора Оболенцева, которому ради повышения «дипломатического веса» выписал чин стольника. Служилый человек получил заверенную печатями грамоту, где воеводе Шеину под страхом кары было приказано сдать Смоленск, и одновременно на словах Оболенцев должен был передать руководителю обороны, что на самом деле царь-де просил держаться и обещал, как только получится расправиться с Земским собором и официальными выборами, тут же выступить на помощь обороняющимся. Получится у меня сделать это или нет — тут бабушка надвое сказала, но вот Сигизмунд, получивший развязанные руки и со всем войском пришедший под стены Москвы, мне тут совершенно точно не нужен, в этом я был уверен на сто процентов.
Никаких известий о результатах этого «Смоленского посольства» я пока не имел, но по аналогии с известной мне историей можно было предположить, что Шеин сдавать крепость не будет до последнего, так что какой-то запас по времени у меня имелся.
— Мне подчиняются, — я сделал акцент на первом слове. — Почему вы решили, пан Ходкевич, что они будут также подчиняться вам?
— Оттого, ваша королевская милость, — произнёс он ровно, не демонстрируя каких-то особых эмоций, — что за мной стоит воля короля. А король — сюзерен над всеми нами. И над коронными хоругвями, и над литовскими, и над наёмниками, что королю присягали. И над вами, ваша милость.
Хороший аргумент, вынужден был признать я мысленно. Вот только в данном случае теория очень сильно разбивалась о практику.
— Воля короля — святое дело, пан гетман, — сказал я наконец, постаравшись ответить в тон гетману. — Я послушный сын и волю отца чту как Святое Писание. Однако давайте рассуждать не теоретически, а практически, рассматривать не то, что должно быть, а что есть. Вы не против?
— Давайте, — кивнул Ходкевич.
— Половина имеющегося под моей рукой войска, — я махнул рукой в сторону поля, где был разбит лагерь, — русские люди. Стрельцы, дворяне, вои городовых ратей, они королю нашему креста не целовали и целовать не станут. Они целовали крест мне как царю земли Русской, а соответственно, грамота короля Речи Посполитой для них — ничего не значащий документ. Пойдёте вы к ним с королевской бумагой — они вас на смех поднимут, а то и на копья. Вы согласны?
— Пожалуй, — утверждение было не бесспорным, но вероятность описанного мною исхода событий была точно не нулевой.
— Другая половина — наёмники да казаки, — продолжил мысль я. — Эти служат не за грамоту, а за звонкое серебро, его им плачу я, из своей казны, из того, что взял под Клушином, да из тех денег, что уже тут, на Руси, собрать мог. Я в целом готов передать их на ваше обеспечение, вот только надолго ли привезённой казны хватит на регулярную выплату жалованья? А без этого они тут же превратятся в разбойников, которых мне придётся ловить и изничтожать, чтобы они мои земли не зорили. И вот может случиться конфликт… Нам же этого не нужно?
Я сделал паузу, давая понять Ходкевичу, что выбор в таком случае будет сделан отнюдь не в его пользу.
— Не нужно, — согласился поляк.
— Остаются коронные да литовские хоругви. Вот над ними — да, ваша грамота имеет силу, и я её оспаривать не стану, Боже упаси. Командуйте ими на здоровье, я только рад буду опытной руке. Но это, пан гетман, — я развёл руками, — от силы четверть войска, — тут я, конечно, лукавил, скорее треть, если по головам смотреть, а если по боевой ценности, то, наверное, больше половины, но зачем такие мелочи Ходкевичу сообщать? — А четвертью войска в чужой земле, где остальные три четверти слушают меня, вы много не навоюете. И, конечно, остаётся вопрос продовольствия. Сколько вы привезли еды? Зерна полтысячи бочек? Остального понемногу. Даже если им кормить только коронные хоругви, на сколько