Водитель полуторки 3 - Андрей Вершинин
Третий студер сошёл с моста, и Колька махнул ему: вверх, вверх, не стой. Четвёртый шёл по мосту ровно, не спеша, на второй, с открытыми дверцами, и Колька видел в кабине две головы, седую и стриженую, и видел, что на правой подножке держится за раму рука, как и велено. До берега ему оставалось метров сто, меньше, восемьдесят.
Третий снаряд Колька услышал.
Он услышал его так, как слышал третий клапан, сквозь все другие звуки, один, и понял по звуку, куда он ляжет, раньше, чем он лёг, и успел только крикнуть, и никто его не услышал.
Снаряд ударил в воду у самого понтона, справа от студера, вниз по течению, и вода встала стеной и упала на мост. Понтон под студером встал дыбом с правой стороны и накренился налево, вверх по течению, и настил пошёл из-под колёс, как идёт пол в тонущей лодке. Студер с бочками поехал влево, медленно, всеми шестью колёсами сразу, к краю, за которым была вода.
И Колька увидел, как из правой, верхней дверцы вылетел Петя.
Не выпрыгнул, а именно вылетел, спиной, будто его вытолкнули сильно и сразу обеими руками, как выталкивают из избы кота, который не хочет уходить, и упал на настил, на правую, высокую сторону, и покатился, и вцепился в доски. А студер постоял на краю, как будто думал, и пошёл в воду боком, неторопливо, с бочками, которые посыпались из кузова и поплыли, и Днепр сомкнулся над кабиной, над левой открытой дверцей, над всем.
Потом в воде, ниже моста, показалась голова, седая, без пилотки, и течение потащило её вниз, мимо понтонов, вдоль правого берега.
Колька уже бежал к Захару.
Трос Митяя лежал в кузове, там, где лежал всегда, свёрнутый восьмёркой у переднего борта, и руки достали его сами, и сами накинули петлю на передний крюк, и Колька крикнул в кабину Стёпке, и побежал вниз, к воде, разматывая трос на бегу, вдоль берега, наискось, наперерез седой голове, как бегут наперерез машине, которую надо остановить.
Вода была такая холодная, что не чувствовалась совсем. По колено, по пояс, по грудь, и дно ушло из-под сапог, и течение взяло Кольку под колени и повело вниз, но трос держал, и Колька держал трос, и прямо на него течение несло Кравчука. Кравчук не грёб. Он лежал на воде на спине, с открытыми глазами, и вода вокруг него была тёмная.
Колька поймал его за воротник, перехватил под мышки тросом, дважды, восьмёркой, как вязал тросом кухню на пароходе в шторм, и заорал к берегу так, что сам не узнал своего голоса:
— Стёпка! Задний! Плавно!
И трос натянулся.
Захар попятился по песку вверх, медленно, ровно, без рывка, как учил Стёпку папка на заводском дворе, и трос потащил обоих из течения к берегу, на мелкое, на песок. Колька нащупал дно, встал, упал, встал опять и вытащил Кравчука на песок, дальше от воды, и положил на спину.
Шинель у Кравчука слева, на боку, была разорвана, и из разрыва шла вода пополам с кровью, и Колька прижал туда ладонь и сразу, по тому, как ладонь ушла внутрь, понял всё. Андрей знал такие раны. С такими ранами в девяносто пятом до вертолёта не доживали, а тут вертолёта не было и не будет ещё лет десять.
Кравчук смотрел вверх, в небо, серое, низкое, в остатках тумана, и дышал редко, и на усах у него висели капли. Потом глаза у него сдвинулись, нашли Кольку, и в них было что-то спокойное и почти довольное.
— Хлопець? — спросил он.
Колька обернулся. По песку от моста бежал Петя, мокрый с головы до ног, без сапога на одной ноге, и за ним два сапёра.
— Живой, — сказал Колька. — Вон бежит.
Кравчук чуть заметно кивнул, и глаза его ушли от Кольки к реке, к серой, широкой воде, по которой плыли вниз его бочки с соляркой, одна за другой, неторопливо, к Каховке.
— Мягше… — сказал Кравчук. — Я ж казав.
Больше он ничего не сказал.
Петя добежал и упал рядом на колени, и смотрел на Кравчука, на Колькину ладонь на его боку, на трос, который всё ещё обхватывал Кравчука под мышки восьмёркой, и не плакал, потому что два года под немцем отучили его плакать при людях. Потом он протянул руку и поправил Кравчуку усы, которые сбились в воде на сторону, осторожно, одним пальцем, как поправляют что-то спящему.
За их спинами, по мосту, который сапёры уже стягивали на месте разрыва, шли студеры роты, пятый, шестой, седьмой, в пятидесяти метрах друг от друга, с открытыми дверцами, не останавливаясь, и в девятом сидел Синицын, а в семнадцатом Лукич, и немецкая артиллерия била ещё полчаса и ни в кого больше не попала.
Хоронили его вечером, на плацдарме, на высоком правом берегу, среди редких сосен.
Утром, часа через два после того, как рота сдала бочки и снаряды танкистам, за их спинами, на левом берегу, ударили пушки, столько пушек сразу, что песок на плацдарме задрожал и пополз струйками в воронки, а потом пошли танки, и пехота пошла за танками, и к обеду стало понятно, что немец с высот ушёл и что на высотах теперь наши. Тот, кто утром сидел там с биноклем и считал метры, уже ничего не считал. На песке стало тихо, как становится тихо в доме, из которого только что ушли гости.
Копали все, кто был. Земля тут была песчаная, лёгкая, как под Кардымовом, и копать её было легко, и от этого было неловко, как неловко было тогда, в первый день, с сержантом Мухиным. Копали Равиль, Сазонов, Сидоренко, Стёпка, Петя в чужих сухих портках, копал даже Синицын, аккуратно, как делал всё, и никто ему не сказал, что технику-лейтенанту копать не положено. Не копали только двое. Колька сидел на подножке Захара с крышкой от снарядного ящика на коленях и с Дуськиным ножом. А Лукич стоял рядом с ним, потому что Колька спросил его, что писать.
Медальонов в армии уже год как не было, их отменили, и кто такой шофёр отдельной автороты, который лежит