Сыскарь с того света - Валерий Пылаев
Нам. Не мне — нам.
— А сам Долгоруков? — спросил я. — Он к каким относится?
— А он, Петр Алексеевич, уже ни к каким. — Полоцкий усмехнулся — одним уголком рта, без всякого веселья. — Как в свое время сказал почтенный Павел Яковлевич — правосудие уже свершилось.
— То есть, хотите сказать?..
— Так точно. Второго дня утром нашли в гавани на Васильевском, у самой воды. Холодного уже.
— Вон оно как, — хмыкнул я. — Далеко забрался от Петербургской стороны.
— Полагаю, хотел сбежать из города. Сесть на корабль. — Полоцкий тронул набалдашник трости. — При нем саквояж нашли. С бумажником — золото, ассигнации, документы. Не тронули.
Я молча кивнул. Значит, не ограбить хотели — да и попробуй ограбь волколака старшей крови. Если ему и правда даже серебро из «кольта» нипочем, тут не человек — особый гражданин постарался, а скорее не один даже. И не спрятали тело, не утопили, хоть до залива всего ничего было. Оставили лежать.
Напоказ, чтобы знали — все, кому такое вообще знать положено.
— А кто его?.. — Сыскарь внутри проснулся сам собой. — Кто мог желать князю смерти?
— Вот уж не знаю. — Полоцкий пожал плечами, и недобрая ухмылка стала еще шире. — Проще, пожалуй, посчитать тех, кто не желал. А их даже в собственной стае осталось немного.
— Ну да, пожалуй. — Я отхлебнул кваса из бутылки. — После того, что он учинил… удивляться тут нечему.
Кровь бы Долгорукову простили — даже свою, а уж за людей особые граждане и вовсе наверняка не переживали нисколько. Но после того, как князь проиграл публично, да еще и какому-то сыскарю, когда собственный сын и единственный наследник рода сам, по собственной воле выбрал государево правосудие, а не стаю…
Волчьи нравы — чего тут еще скажешь.
— Так что у нас, получается, покойник, — сказал Полоцкий. Взял с газеты лепешку — последнюю — и откусил. Жевал неторопливо, будто и не про убийство только что говорил, а про погоду. — Значит, надо бы нам с тобой и этим заняться… когда-нибудь.
— Нам, Сергей Иванович? — Я чуть подался вперед. — Получается, я теперь?..
— А это уж как сам решишь, Петр Алексеевич. Проявил ты себя как положено, а нам такие люди нужны. — Полоцкий вытер пальцы о газету — без церемоний, совсем по-простому, хоть обычно в таких случаях доставал платок из кармана сюртука. — Титулярного советника хоть завтра же получишь. С соответствующим окладом. — Он на мгновение смолк, и продолжил уже глядя не на меня, а на воду: — Ну как, пойдешь ко мне в сыскной отдел? Или подумаешь?
— А чего тут думать, Сергей Иванович? Служба правильная. Да и оклад лишним не будет. — Я глянул на Тойво, который сидел с каменным лицом, но уши навострил так, что не заметить было трудно. — Мне, получается, теперь вроде как помощника держать придется, а ему тоже платить чем-то надо.
Великан поправил армяк. Тришка тоже посмотрел на меня — видимо, услышал знакомое слово.
— Дай копеечку!
Он подскочил и уставился снизу вверх с выражением такой неподдельной нужды, будто без этой копеечки ему не пережить вечера. Я усмехнулся, полез в карман и достал десятирублевку. Новенькую, хрустящую — последнюю, между прочим, до жалованья.
— Две бутылки шампанского купишь. Отечественного, но чтобы приличного… Отставить — три. — Я взглянул на Полоцкого и Тойво. — И пулей сюда. Сдачу себе заберешь.
— Сделаю, вашбродие!
Купюра исчезла в лапках, Тришка сорвался со ступеней, рванул вверх и помчался по с немыслимым для его роста проворством. Только сапоги грохотали — каждый с самого шиша размером.
Полоцкий проводил его взглядом.
— Разбалуешь ты мне его, Петр Алексеевич. Одну, небось, сам же по дороге и употребит. — Его высокородие нахмурился было — но тут же перестал. — Хотя сегодня вроде как и правда повод имеется.
— А то. Чин новый обмыть положено. — Я помолчал, потом добавил осторожно: — А может, и орден выйдет. Ну, то есть ордена — нам с вами.
— А за что тут ордена? — усмехнулся Полоцкий.
— Ну как… Душегуба, поймали. И не застрелили, а к суду привели, как положено. Волколаков к ногтю прижали. — Я загнул сразу три пальца. — Все без лишнего шума, и успели вовремя. Считай, город от нового холерного бунта спасли!
— Ну да. Спасли. — Полоцкий пожал плечами. — Обычная, в общем-то, неделя. Такая уж наша служба, Петр Алексеевич.
Наша. И трудная, и опасная порой — но нужная. Чтобы город, в котором я родился и прожил четверть века, по ночам спал спокойно.
На сегодня служба, впрочем, закончилась. И сидеть бы сейчас, пить шампанское под остатки лепешек и радоваться новому чину — только не выходило. Потому как намертво засела в голове одна мысль. Давно уже засела, если честно, однако прежде не до того было, и оттого получалось от нее отмахнуться. Не выбросить насовсем, конечно, такое попробуй выброси — но хотя бы отложить на потом.
И вот это самое потом, выходит, и наступило.
Солнце стояло низко, почти над крышами, и тени вытянулись по парапету — длинные, четкие, как чернилами нарисованные. У Полоцкого обычная, ничем не примечательная тень человека в сюртуке. От Тойво — огромная, под стать хозяину. Тришкина — маленькая клякса с торчащими ушами. Все на месте, все двигаются.
А моя — чуть запаздывала.
Самую малость, на полвздоха. Повернешь голову — а тень шевельнется не сразу, будто не поспевает. Или просто давно уже сама по себе, и со мной ходит из одной только вежливости.
Я наклонился к воде, разглядывая отражение за искристой рябью. Лицо как лицо. Обычное, мое, тысячу раз видел. Но почему-то все равно отсюда казалось — то ли черты какие-то незнакомые и чужие, то ли что-то под водой смотрит в ответ.
А остальное? Колено не болит больше, словно и не было в нем никогда туркменской шрапнели. Раны от когтей Долгорукова уже почти затянулись, хоть прежде с такими промучился бы месяц, если не все полтора. Сутки с лишним без сна — и рука будто только крепче стала, а голова работала ясно, как в первый час после завтрака. Еще и нечисть шарахается — хоть и не вся, конечно.
Может такое быть с человеком? Пожалуй, может. Колено прошло само собой, рана — повезло, чистая, оттого и зарастает, как на собаке. Сила… ничего вроде особенного — видел я, как люди и не такое выкидывают. А