Станция, которой нет - Алексей Андреевич Корнелюк

Контролёр дошёл до Тамары Игоревны. Она достала билет из кошелька. Руки у неё дрожали, но лицо держалось. Женщины её типа умеют держать лицо даже тогда, когда всё остальное уже упало.

— Тамара Игоревна Селиванова, — прочитал контролёр. — До того, кого вы не выбрали.

— Это ошибка, — сказала она.

— Все так говорят.

— Я ехала в Самару.

— Разумеется.

— У меня там сестра.

— Возможно.

— И кот.

— Кот не указан.

— Что значит не указан?

— То и значит.

Тамара Игоревна обняла сумку. В контейнере что-то тихо стукнуло. Наверное, котлеты. Или сердце.

Старик протянул билет молча. Контролёр посмотрел.

— Виктор Петрович Громов. До первого выступления.

Старик закрыл глаза.

— Я же продал его, — сказал он.

— Не выступление.

— А что?

— Смелость.

Контролёр щёлкнул компостером и пошёл дальше.

У Али билет оказался мятый, с наклейкой на углу. Она отдала его двумя пальцами, будто билет мог испачкать её обратно.

— Алевтина Олеговна Морозова. До места, где можно не просыпаться.

Вагон замер.

Аля сразу забрала билет.

— Класс. Очень тонко. Прям сервис.

— Формулировка не моя.

— Конечно. Вы просто проверяете.

— Именно.

— Удобная профессия.

Контролёр задержал на ней взгляд.

— Не опаздывайте на обратную посадку.

Аля отвернулась к окну. Её разбитый телефон погас. Лицо в стекле стало старше, чем девятнадцать.

Геннадий Аркадьевич не дал билет сразу. Он сидел, вытянув спину, и смотрел на контролёра так, как, вероятно, смотрел на подчинённых, когда те приносили плохие новости.

— Я считаю происходящее незаконным.

— Ваше мнение принято.

— Кем?

— Никем. Просто принято.

— Я буду жаловаться.

— Будете.

— Куда?

— Это один из вопросов вашей поездки.

Геннадий Аркадьевич резко протянул билет.

— Геннадий Аркадьевич Курбатов, — прочитал контролёр. — До последнего аплодисмента.

На лице Геннадия Аркадьевича что-то дрогнуло. Очень маленькое. Как занавеска в закрытом кабинете.

Никита Сергеевич протянул билет сам, почти нетерпеливо.

— Никита Сергеевич Шрам. До книги, которую вы украли у себя.

— Интересная формулировка, — сказал Никита. — Хотя спорная.

— Формулировки редко спорят. Они ждут.

— Вы всегда говорите афоризмами?

— Только с теми, кто их записывает.

Никита убрал блокнот глубже в карман.

Наконец контролёр подошёл к Михаилу.

Михаил держал билет в руке. Бумага стала холодной. Или ладонь вспотела.

— Михаил Андреевич Рябинин, — сказал контролёр. — Станция, которой нет. До себя. Без права возврата.

— А если я передумал?

Контролёр посмотрел на него без интереса.

— Вы передумали значительно раньше, чем сели в поезд.

— Что это значит?

— Что вы часто передумывали жить свою жизнь. Но продолжали занимать место.

Где-то рядом Лёха тихо сказал:

— Невежливо, конечно, но технично.

Михаил почувствовал злость. Она поднялась быстро, горячо, почти приятно. Злость была лучше страха. У злости есть форма, направление, иногда даже польза.

— Вы кто такой вообще?

— Контролёр.

— Это я понял.

— Нет.

Контролёр щёлкнул компостером. На билете появилась вторая дырка. Михаил хотел отдёрнуть руку, но не успел. На секунду ему показалось, что дырка появилась не в бумаге, а где-то в памяти. Маленькая, аккуратная. Как будто кто-то вынул из него крошечный кусок.

Он вдруг не смог вспомнить, какого цвета были мамины тапки.

Эта мысль пришла странно. Ни с того ни с сего. Он помнил мамину кухню, её голос, белую кружку с трещиной, старый халат, даже запах мази для суставов. А тапки — нет. Были они синие? Серые? С цветочками? Он видел её ноги в этих тапках сотни раз. Тысячи. И теперь там было пусто.

— Что вы сделали? — спросил Михаил.

Контролёр уже шёл дальше.

— Проверил билет.

— Я не помню…

— Это нормально.

— Что нормально?

— Потери начинаются с мелочей. Большое вы сами держите крепче.

Варвара Семёновна резко сказала:

— Хватит.

Контролёр остановился.

— Я в рамках инструкции.

— У вас инструкция вместо печени.

— Печень не требуется.

— Это заметно.

Он закрыл папку.

— Первая остановка через семнадцать минут. Стоянка сорок минут. Пассажиры, покинувшие состав, обязаны вернуться до третьего звонка. Опоздавшие считаются определившимися.

— С чем? — спросила Тамара Игоревна.

— С собой.

Он прошёл в тамбур. Дверь закрылась. На этот раз Михаил ясно видел: ручка не повернулась. Человек просто оказался по другую сторону двери, а потом его силуэт растворился в мутном стекле.

Михаил сел у окна. Сердце стучало неприятно быстро. Он пытался вспомнить мамины тапки. Это было нелепо. Вокруг происходило чёрт знает что, поезд ехал через поле, которого не должно быть, контролёр говорил о станциях, которых нет, а он упёрся в тапки. Но именно они оказались важнее всего. Потому что если исчезают такие мелочи, значит, человек уходит второй раз. Первый — из жизни. Второй — из тебя.

Синие? Нет. Может, бордовые. Или это у тёти Лиды. У мамы были мягкие, с продавленной пяткой. Он помнил продавленную пятку. Цвета нет.

Варвара Семёновна поставила перед ним маленькое блюдце с двумя кусками сахара.

— Сахар не просил, — сказал Михаил.

— Вы сейчас не в том положении, чтобы отказываться от лишнего.

— Я забыл мамины тапки.

Проводница не засмеялась. Не спросила, при чём тут тапки. Просто села на край соседней полки, что, видимо, было редким нарушением её внутреннего устава.

— Это ещё не самое страшное.

— Спасибо.

— Я не успокаиваю. Я предупреждаю.

— Почему именно тапки?

— Потому что большое человек охраняет. Даты, похороны, диагнозы, последние разговоры. А жизнь держится на мелком. На тапках, на чашке, на том, как человек открывал форточку, как ругался на пакет, как ел яблоко с ножа. Сначала уходит это.

— И что потом?

— Потом человек становится памятником. Памятники легче носить в голове, но от них холодно.

Михаил провёл рукой по лицу.

— Можно это остановить?

— Можно не затягивать поездку.

— То есть?

— Возвращаться вовремя.

Она поднялась.

— И не оставайтесь там, где вам покажется легче. Легче — это у них главный товар.

За окном поле начало редеть. Появились деревья. Сначала по одному, потом целыми тёмными группами. Между ними мелькали огни. Низкие, жёлтые, не похожие на городские. Поезд замедлялся.

Лампы в вагоне мигнули ещё раз. Из динамика под потолком раздалось шипение. Потом голос. Не тот вокзальный женский, а другой — мужской, глухой, будто говорил человек, закрытый в шкафу.

— Уважаемые пассажиры. Через пять минут прибытие на станцию Остался. Стоянка сорок минут. Пассажирам направления «До себя» просьба не забывать личные вещи и чужие оправдания.

Аля тихо сказала:

— Ну всё, началось.

Геннадий Аркадьевич вскочил.

— Я никуда не выйду.

— Так не выходите, — сказал Лёха. — Кто вас тянет?

— Это провокация.

— Конечно. Просто очень хорошо организованная.

Тамара Игоревна достала из сумки салфетку и стала вытирать контейнер, который и так был чистый. Виктор Петрович положил ладонь на футляр. Никита Сергеевич снова достал блокнот, но теперь не писал, а просто держал его, как щит.

Михаил смотрел в окно.

Поле закончилось. За ним появились дачные домики, гаражи, низкая платформа, одинокий фонарь, старый синий павильон с