От Смоленска до Москвы - Андрей Николаевич Савинков
Так что значительная часть поляков — причем без Яна Петра Сапеги, что ставило его в весьма интересное положение — откололась от вора и подошла к Москве, изъявляя желание перейти под мою руку. Не все, ради справедливости, далеко не все — многие остались с самозванцем, кто от большой жадности, кто по глупости, а кто и потому, что за ними числилось столько грехов, что даже показываться на глаза законной власти было боязно. Но где-то около полутора тысяч сабель — плюс-минус, их там ещё хрен подсчитаешь — объявились под стенами, выказывая желание служить государю Владиславу верой и правдой.
И вроде бы повод радоваться, вот только радости что-то как-то не особо ощущалось. Потому как содержать дополнительные контингенты было решительно не на что. Казна, захваченная менее двух месяцев назад под Клушином, уже фактически показала дно, те деньги, которые оставались от Жолкевского, тоже никак особо спасти ситуацию не могли… В итоге я не придумал ничего умнее, нежели отправить этих поляков — выдав немного провизии и фуража, чтобы они не начали искать его самостоятельно — навстречу Сапеге, который должен был подойти к Москве в течение недели, пускай у литвина голова болит, что ему со своим родственником делать. И вообще пусть едут к Сигизмунду, нехай у польского короля голова болит, как и чем платить этим «солдатам удачи».
— Шуба царская соболиная, золотом шитая… — Аукцион запланировали на 25 августа, там как раз Успенский пост заканчивался и вроде как повод отпраздновать дополнительный появился таким образом. — Цена сто рублёв! Кто желает?
Конечно, больших денег я выручить не предполагал, но вот идеологический эффект тут виделся куда более важным, тем более что ставка на идеологию вот прямо уже сходу начала давать позитивный эффект.
— Сто десять!
— Сто двадцать!
Помост сколотили за ночь прямо на Красной площади перед Спасскими воротами, там, где в эти времена был устроен торг и где всякое государево слово объявлялось народу. Поставили трон — ну не трон, конечно, просто кресло массивное, — расставили в первых рядах лавки «для знатных людей». Над помостом натянули полотняный навес от августовского солнца, под ним на длинных столах разложили выставленное на продажу добро, а вокруг с самого утра суетились приказные люди, торговцы и любопытные зеваки. Колхоз, конечно, на мой взгляд, но такого шоу Москва, будем честны, ещё точно не видела.
— Продано за триста тридцать рублёв купцу Калашникову!
Народу на площадь набилось — не протолкнуться, кажется, сюда собралась вся Москва от мала до велика: купцы, гости торговые, посадские, ремесленный люд, бабы с ребятишками на закорках, монахи, нищие, зеваки, стрельцы, боярская челядь. Жара уже пошла на убыль, но солнце еще вполне пригревало, от множества тел поднимался тяжёлый запах пота, пыли и разогретой на солнце кожи. Стояли так плотно, что выражение «яблоку некуда упасть», кажется, обрело тут свой самый что ни на есть прямой смысл. Все пытались разглядеть, что там вытащили из царских закромов на «суд народный».
А разглядывать было что.
Шубы. Их было столько, что хоть «модную лавку открывай». Соболиные, крытые золотой парчой; куньи, крытые венецианским бархатом; горностаевые — белоснежные, с чёрными хвостиками, царские, парадные, из тех, в которых Шуйский ранее к народу выходил по значимым поводам. Шитые жемчугом по вороту, с пуговицами из самоцветов размером с голубиное яйцо. Под прямыми солнечными лучами золотые нити и драгоценные камни переливались так ярко, что отдельные вещи казались буквально усыпанными искрами. Понятие стиля у местных было развито весьма условно, зато его с лихвой перекрывало желание одеться побогаче, чтобы твой достаток было видно каждому. А ведь кроме шуб была ещё всякая другая одежда, тоже не страдающая скромностью отделки: кафтаны, ферязи, зипуны, целая сияющая груда, от которой на солнце реально рябило в глазах.
Посуда. Золотые кубки и братины, серебряные ковши в виде уточек, блюда чеканные, чарки, ендовы, солонки. Полированное серебро отсвечивало холодным белым блеском, на стенках сосудов виднелись затейливые узоры, изображения зверей и растительные завитки. Целый шкаф этого добра, из которого пил и ел человек, просравший в итоге трон и едва не просравший вообще всю страну.
Конская сбруя — сёдла в бирюзе, уздечки с бляхами, чепраки, шитые золотом по алому бархату. Одно такое седло стоило дороже иной деревни с крестьянами, и я это знал точно, потому что велел Лукичу посчитать.
Ковры персидские. Ткани — рулоны аксамита, камки, тафты. Оружие, украшенное так, что им впору было любоваться в музее, а не рубиться: сабли в самоцветных ножнах, шлемы с золотой насечкой, парадные зерцальные доспехи, в которых Василий Иванович, надо думать, красовался, но воевать в них никуда не ездил. Лучше бы ездил или своим воинам раздал бы, глядишь, и не случилось бы Клушина… Хотя кого я обманываю, там вопрос был совсем не в качестве оружия.
Плюс лично от себя я предложил в качестве особого лота «Саблю государеву», как бы показывая народу что готов продавать не только чужое добро но и свое личное. Маленький штришок, а восприниматься вся затея тут же начала совсем по-другому.
Единственное, что, конечно, продавать никто не стал, — это регалии: Мономаховы шапки, всякие державы и скипетры. Это всё же было бы уже перебором, тут меня бы точно никто не понял. Ну а всё остальное — пожалуйте, забирайте без проблем.
Короче говоря, всякого ценного имущества в царских закромах нашлось не так уж мало, вот только проблема была совсем не в этом. Его просто некому было покупать. Не только казна поизносилась, но и народишко тоже переживал далеко не самые лучшие времена.
— Сабля дамасской стали, золотом отделанная, подаренная царю персидским шахом… — Меж тем «аукционщик» достал следующий лот. — Триста рублей начальная цена!
И, конечно, будь под рукой какой-то нормальный покупатель, способный забрать хотя бы часть царского имущества и при этом дать за неё нормальную цену, я бы, пожалуй, и не заморачивался такими представлениями, так что всё это происходило отнюдь не от хорошей жизни.
С другой стороны продавалась ведь не столько «сабля» или «шуба», сколько ее «образ». Вообще-то купцу пусть даже богатому носить соболиную шубу, золотом расшитую было даже близко не по чину, за такое родовитая верхушка выскочку сожрала бы не глядя на толщину кошелька. А тут считай прямое разрешение от Государя, попробуй кто запретить купцу золотой саблей подпоясываться, если он ее на государевом торжище выкупил, чтобы его деньги пошли потом на содержание войска, которое землю защищает!